ГЛАВА 4. Погребальные работы

В погребе было душно. Сперва я вытаскивал наружу банки-склянки и сомнительного вида соленья. Помидоры в баллонах аппетита не вызывали. Лестница держала надежно, хотя последняя ступенька чуть пошатывалась.

Я копал голый до пояса и все равно обливался потом. Не сказать, что был совсем дохлым, но спорт особо не любил, плюс сигареты, опять же.

На ладонях быстро набухли мозоли. Потом стали лопаться, сначала на левой руке, потом на правой.

Я отложил лопату и сел рядом с горкой глинистой почвы, смахнул заливающий глаза пот. Уже два часа работаю! И так мало выкопал…

От пуш-уведомления загорелся дисплей мобильника. Рита написала:

«ну что ты там?»

Я не знал, что ответить. Физический труд помог разгрузить мозг, снять тревогу и напряжение. Кажется, даже чересчур. Я вообще забыл, что я тут делаю и для чего. Как будто отец попросил углубить погреб.

Напечатав Рите «в процессе», я продолжил махать лопатой. Минут двадцать у меня получалось держать нужный темп, новых «пушей» не прилетало.

Я слышал лишь шум крови в ушах и собственное дыхание, иногда покашливал. Но внезапно уловил скрип наверху.

По инерции я еще несколько раз махнул лопатой, но после воткнул ее в грунт. Обтер ладони о штаны, поморщился от того, что мозоли пощипывало. Может, показалось? Кто там мог ходить наверху… Разве что Рита вернулась?

Я проверил телефон – напротив моего последнего сообщения стояли две галочки, Рита прочла, но ничего не ответила.

Уля в школе… Или уже нет?

Теперь над головой отчетливо послышались шаги. Слишком тяжелые для ребенка.

Сердце у меня заколотилось. Я рванул вверх по лестнице, поскользнулся на вымазанной глиной ступеньке и приложился подбородком об дерево. Прикусил язык, из глаз брызнули слезы. Сплюнув в сторону, я смахнул слезы и вылез из погреба, роняя крошки земли.

Что-то звякнуло на кухне. Я замер. Может быть, мы просто ошиблись?..

***

На долю секунды я даже увидел ее, сидящую на корточках возле холодильника, поднимающую вилки и ножи.

Потом глаза привыкли к свету, который ярко заливал кухню – после погреба он казался ослепительным.

Конечно, это была не мама.

– О, браток… – сказал дядя Вася. – Ты чего эт само… с канашкой возишься?

– Типа того, – ответил я. Дядя Вася положил вилки и ножи на мойку.

– Так давай гляну. Помогу чем смогу.

Он опять говорил вроде как дружелюбным и участливым тоном, но изучал меня, как будто бы я был диковинным жуком. Вроде как интересным, но и вполне себе опасным. И я никак не мог понять, что ему не нравится. Недоумевал, быть может, как это делают жуки, видя перед собой два огромных настороженных глаза.

А когда опустил взгляд, чуть не схватился за голову. Какой я идиот!

Голый до пояса, перемазанный землей… «смотрю канашку»? Или прокладываю ее заново?

Или копаю могилу для матери?

– Не, там все нормально. Сыро, но все в порядке. Просто… углубляю погреб. Стенки расширяю…

– Хех, а я уж думал ты там тоннель там решил прорыть. Как знаешь, у этих были, у вьетконговцев? Ох, брат… я один фильм смотрел. Они сами мелкие, юркие. Выкапывали значитца тоннели, в которые только они сами могли пролезть. А там под землей – целые лаборатории ихние, ну прям например больница, допустим, операционная. Всамделишная! Врачи в халатах, кушетки, приборы там всякие, техника…

– Если туда только вьетконговцы пролезть могли, то как же об этом узнали другие люди?

– Ну уж как-то узнали… Видно, расширили там стенки, как вот ты.

Я кивнул, но не стал спрашивать, как вьетконговцы запихнули в свои подземные больницы «приборы и технику». Видно, есть какой-то секрет.

– А я так мимо шел, смотрю, калитка открыта. Подумал, уж не случилось ли чего. – Дядя Вася понизил голос: – Как мама?

– Нормально, – вытолкнул я пересохшими губами.

– Улучшения есть хоть?

– Нет. Но и ухудшений тоже. А это уже неплохо. Мама спит сейчас, укол ей сделали.

– Ясно. Девчата на учебе?

– Угу.

– Вот хороший мужик у тебя отец был, ей-богу. Башковитый. И самое главное, что не сдавался никогда. Эт сколько нужно вообще смелости, чтоб бизнесом занимаца? Да еще в стройматериалы лезть… Я б на такое в жизни не подписался. Тем более, второй раз. Вот идут у тебя дела, казалось бы, и тут – раз! Все потерял. Но не раскиснуть и заняться другим – вот это я понимаю, мое уважение.

– Ага.

Хотелось бы, чтоб дядя Вася уже свалил к такой-то матери. Ничего толкового он не скажет все равно. Отец и впрямь не боялся рисковать и чем только не занимался. Мама постоянно ворчала, но верила в него. Он продавал кофе, открывал пошивочную и закрывал, выращивал огурцы и помидоры, мотался челноком, как он сам рассказывал – в Турции закупался. Но я уже совсем смутно помнил, совсем был малым. Но дух этого авантюризма, он всегда окружал отца ореолом.

Наверное, ко мне это тоже передалось. Яблоко от яблони…

– Понятенько… Вот же болячка, хрен ее разберешь, – поморщился дядя Вася, принюхиваясь между делом, как пес-ищейка. Кухня, как и весь дом, давно пропитались одним запахом, запахом мамы, к которому я привык. Он еще и ухудшался, к тому же постоянно. – Кто ее ток придумал? Раньше блин только старики от рака мучились, а сейчас вон и молодые. Особенно с сердцем. Вот у меня проблемы начались скажем так недавно, – дядя Вася прищелкнул языком и собрал лоб складками, поглаживая левую сторону груди. – Но таблеточки уже пью, мотор пошаливает. Эт само, человеческий организм вообще не рассчитан жить так долго, как мы щас живем, по генетике. Ну, запас прочности лет скажем на тридцать пять-сорок. А потом все сыпаться начинает потихонечку.

– М-м-м.

– … и мозг в том числе. Клетки там отмирают, что-то такое.

– Верно.

– Ну ладно, пойду я, утомил уже бреднями… – он еще раз окинул кухню взглядом, и как бы невзначай поглядел на мой перемазанный глиной живот. – Если какая помощь нужна будет – зовите, ребята.

– Спасибо, дядя Вась.

Я проводил его и запер калитку. Вот же еще напасть! Надо было ему прийти именно сегодня. Или он что-то знает? Да нет, откуда.

Пока мы говорили, сердце у меня в груди распухло, словно жаба какая-нибудь и мешало дышать. Сейчас стало полегче, однако сосущая тревога опять не давала вобрать в легкие достаточно воздуха.

Хотя может, все это подозрительно для него. Сперва я зачем-то полез в люк, сказал какую-то чушь про затопленную канализацию. Теперь вот я весь перемазанный глиной, занимаюсь неизвестно чем.

Это хорошо еще, что он не настаивал на своей помощи. Я вытер вспотевшие ладони о штаны и вытащил из кармана сигареты. Сжимая пачку в кулаке, пошатываясь, я доплелся до беседки. Плюхнулся на лавку и стал чиркать зажигалкой. Кончик сигареты подрагивал, и я никак не мог раскуриться. Когда удалось, выпустил дым через нос.

А если дядя Вася потом опять придет? Если ему будет интересно, почему я таскаю мешки из мастерской?

Я рассмеялся, мотая головой. А я еще в колодец тот хотел… интересно, на какой минуте сего представления дядя Вася меня бы застукал?

Злости не было. Только усталость. Я выпускал дым и думал о том, как много еще предстоит работы.

Только сейчас я вдруг осознал, что переделал кучу физической работы всего-то на одном утреннем бутере. Открыл холодильник, нашел остатки подуставшего сыра. Пару яблок отрыл. Яичницу бы сейчас тоже… но что-то мы с Ритой совсем забыли закупиться продуктами и Уле оказывается, последние два яйца пожарил.

Кажется, что это тоже было в прошлой жизни. По меньшей мере, полгода назад, а может и год.

Налив себе кофе, а я устроился за столом и едва не застонал от удовольствия. Ноги гудели, поясница тоже.

Сжевав половину бутерброда, я опять подумал о маме. Что она лежит в соседней комнате. А еще я вспомнил прочитанный где-то факт, что мол человек никогда не оказывается от паука на расстоянии большем, чем четыре метра. То есть, всегда можно найти возле себя паучка – неважно, какого размера.

Отпив еще кофе, я поднял взгляд и увидел в углу кухни паучка. Белесого, с тонкими лапками. Да, я сто раз это уже проверял: статистика не врет.

Кажется, паук смотрел прямо на меня. Раньше я всегда жалел пауков и удивлялся, как же они могут делать такой титанически сложный труд, как сплести целую паутину. А потом еще иметь терпение и сидеть так в центре и ждать, ждать, бесконечно ждать, пока что-то поймается. А ведь паутину может порвать ветер, ее может порвать животное или дети – сам я любил рвать паутину. Порвешь так, бывает, паук забьется в какую-нибудь щель. А на следующий день уже опять все заново сплел. А ты опять ее рвешь…

Сейчас я бесконечно завидовал этому пауку. Допив кофе, я встал и помыл кружку. Рита оставила открытым окно, только сейчас заметил, что в кухне свежо и практически не пахнет мамой.

Чуть прихрамывая и растирая поясницу, я побрел обратно к погребу.

Какой же бесконечно длинный день…