И спектакль отличный, и сигнал для всех понятный: что в искусстве можно, оказывается быть и аполитичным: «Какое, милые, у нас Тысячелетье на дворе?» Хотя, судя по ажитации публики, по реакции СМИ, злоба дня все-таки довлела.

Первой, если продолжать разговор о театре, еще в ноябре 1985-го выскочила «Серебряная свадьба» Александра Мишарина во МХАТе, повествующая о том, как новое поколение энтузиастов с партийными билетами изгоняет замшелых бюрократов со сцены уже не театральной, но исторической. Эту постановку, признав «очернительской», тоже, как рассказывает Рой Медведев, пытались притормозить, но на одном из закрытых просмотров побывал Егор Лигачёв, второй тогда человек в партии, и произнес что-то одобрительное: свежий, мол, ветер. И этого оказалось достаточно, чтобы лишние билетики спрашивали за несколько кварталов до проезда Художественного театра и чтобы спектакль посетил сам Горбачёв с супругой, а за ним почти все делегаты XXVII съезда.

Это МХАТ. Но двумя месяцами позже и в ленинградском БДТ, еще одном из главных театров страны, Георгий Товстоногов выпускает на сцену спектакль «Последний посетитель» по пьесе Владлена Дозорцева, где еще громче звучит требование к «мамонтам пятилеток»: уходите, не мешайте стране перестраиваться!.. И — кто бы мог подумать? — «Правда», «Известия», «Советская культура» буквально соревнуются в похвалах тому, что недавно слыло и было отъявленной крамолой.

Поле гражданской, как и творческой, смелости оказывается разминированным. И пошло-поехало: публицистический спектакль «Говори…» Валерия Фокина по мотивам деревенских очерков Валентина Овечкина в Театре имени Ермоловой, «Цитата» Павла Хомского по сатирической пьесе Леонида Зорина в Театре имени Моссовета, «Квартира Коломбины», поставленная Романом Виктюком в «Современнике» по пьесе Людмилы Петрушевской, «Тамада» Александра Галина и Камы Гинкаса во МХАТе, «Самоубийца» Николая Эрдмана, восстановленная Театром сатиры и идущая в перемену с «Бременем решений» Фёдора Бурлацкого о Карибском кризисе 1962 года. Табу снято и со всегда болезненного для России еврейского вопроса: в телевизионном спектакле «Тевье-молочник» Сергея Евлахишвили по рассказам Шолом-Алейхема и в постановке Александра Товстоногова «Улица Шолом-Алейхема, 40» на сцене Театра имени Станислав­ского показаны уже не пресловутые «лица еврейской национальности», а многострадальный народ, на который власть время от времени натравливает оголтелых черносотенцев.

Приходит пора браться и за Октябрьскую революцию, тревожить сакральные тени Ленина и Сталина. Так что, порадовавшись возобновлению в «Современнике» своих еще вполне правоверных «Большевиков», Михаил Шатров публикует в журнале «Театр» (1986, № 6), а затем и выносит на сцену Ленкома гораздо более крамольную «Диктатуру совести». Разыгранный как суд над Лениным, этот спектакль по отношению к Ильичу еще весьма и весьма комплиментарен, зато по отношению к Сталину неуступчиво строг. И, — говорит Наталья Иванова, — «оппозиция “хороший ленинизм” — “плохой сталинизм” стала официальной идеологической оппозицией года, и пьеса Шатрова оказалась здесь более чем кстати».

Для окончательного развенчания Сталина и сталинистов в общественном сознании не хватало только мощного финального аккорда, и им на следующий уже 1987 год станет публикация романа Анатолия Рыбакова «Дети Арбата».

6.

Тут особая интрига и единственный в своем роде, никогда и никем более не повторявшийся вариант грамотной авторской стратегии.

Первым о том, что роман существует, оповестил «Новый мир» в анонсе на 1967 год.

Напечатать «Детей Арбата» Твардовскому, конечно, не удалось: оттепель к тому времени уже сменилась заморозками, цензурная удавка стягивалась все туже, упоминания о сталинском терроре, как и вообще о Сталине, из советской печати исчезли, и, более того, клеветников Андрея Синявского и Юлия Даниэля совсем недавно отправили в лагеря. Так что писателю оставалось две возможности: либо, вздыхая, упрятать рукопись в дальний ящик, либо, рискуя, и сильно рискуя, все-таки запустить ее в сам- и тамиздат.

Но Рыбакова не устраивали ни амплуа неудачника, ни роль преследуемого властями отщепенца. И он поступил иначе: стал, по его собственному свидетельству, говорить о «Детях Арбата» везде, где это только возможно: «в 70-м — в газете “Труд”, в 71-м — в “Московском комсомольце”, в 72-м — в “Гудке”, в 74-м — в “Литературной газете”, “Литературной России” и “Вечерней Москве”, в 75-м — в “Московской правде” и “Заре Востока”, в 79-м — в “Вечерней Москве” и “Пензенской правде”, в 80-м — в “Литературной газете”, в 81-м — опять в “Вечерней Москве” и в “Московском литераторе”. Упоминал в каждом своем выступлении по радио и на телевидении, на встречах с читателями читал отрывки из романа».

И еще одно рыбаковское ноу-хау (напоминающее, впрочем, распространение «Доктора Живаго» среди «своих», доверенных читателей): с «Детьми Арбата» могли познакомиться все желающие, но с непременным условием — высказать свои впечатления письменно.

Сам Рыбаков в книге воспоминаний говорит о том, что таких отзывов, тоже ни от кого не скрывавшихся, набралось около шестидесяти. Но читателей у рукописи было, безусловно больше, и не все из них были к «Детям Арбата» настроены положительно. Скажем, секретари Союза писателей СССР Владимир Карпов, Юрий Верченко и Генрих Боровик 4 апреля 1984 года вызвали Рыбакова на собеседование в связи с тем, что у жены шведского дипломата, покидавшей Советский Союз, таможенники изъяли рукопись романа.

Были, как вспоминает Рыбаков, вежливы, называли его «мастером литературы», а роман «талантливым», но тут же сказали, что «роман не может быть опубликован. Ни в коем случае…». И вообще: «зачем вам неприятности?»

Так что плохи были бы дела, не будь среди читателей романа еще и либерально настроенных работников ЦК, которые, хоть и не оставляли письменных свидетельств, но могли посодействовать публикации.

И они действительно, как только подул ветер перемен, попытались это сделать. Вот Анатолий Черняев, в ту пору еще не помощник Горбачёва, но цекист с большим стажем, 13 июля 1985 года записывает в дневник: «Нужно добиваться издания книги “во имя нашего нравственного здоровья”. Думаю подсунуть книгу Яковлеву — в его новом качестве зав. отделом пропаганды ЦК. Посмотрим, каков он будет антисталинист, когда придется брать ответственность на себя! У меня ощущение, что Горбачёв пойдет на публикацию. Это было бы чем-то вроде “морального XX съезда” — поставить на Сталине последнюю точку». А вот Юлия Эйдельман комментирует дневниковую запись Натана Эйдельмана от 18 августа того же предперестроечного года: «В эти дни Рыбакова вызвали в ЦК и сообщили, что он может печатать свою книгу “Дети Арбата” с некоторыми небольшими изъятиями. Рыбаков находился в большой эйфории и всюду рассказывал о своем визите, где, по его словам, с ним разговаривали крайне мягко. Он принял предложенные поправки: они и в самом деле незначительные, а мы все ликовали. Никто не верил, что когда-нибудь это произведение будет опубликовано, и теперь, еще раз, мы убедились, что грядут перемены, веют новые ветры, есть  н а д е ж д а».

Слухи перелетели через океан, и эмигрантское «Новое русское слово» 8 марта 1986 года с радостью сообщило, что «Дети Арбата» действительно разрешены. Но, увы, эйфория и в эти дни, и во многие последующие оказалась преждевременной. Что же до Яковлева, которому рукопись все-таки была «подсунута», то он увлекся рассуждениями, что в книге «мол, много секса, все повсюду трахаются», вопрос же о том, убил ли Сталин Кирова, не выяснен, и вообще «не рано ли нам заниматься психологией Сталина (даже в форме художественного анализа?!)» Поэтому, констатирует Черняев, «я понял, что Яковлев не будет “за” публикацию», «боится, видимо, сорваться на крутом восходящем своем подъеме…, пока не убедился, как может быть воспринята сама “суть”, связанная с книгой Рыбакова».

А тут еще Лигачёв в беседе с руководителями итальянской компартии вы­сказывается, что «нам ни к чему будоражить это прошлое, опять чтоб разгорались страсти и отвлекали нас от насущных проблем». И Яковлев, к которому Рыбаков по совету Черняева обратился с просьбой о встрече, переадресовывает его в Госкомиздат, откуда отвечают формальной отпиской, что «все вопросы, связанные с выпуском литературы, решаются непосредственно издательствами». И еще не отправленный в отставку секретарь ЦК по идеологии Михаил Зимянин — это уже декабрь 1985-го — категорически запрещает Евгению Евтушенко упоминать роман Рыбакова в выступлении на VI съезде писателей РСФСР.

Полная, значит, блокада? Да, однако Черняев, к этому времени принявший на себя обязанности помощника Горбачёва, в одной из первых же служебных записок на высочайшее имя (8 апреля 1986 года) ссылается на то, что роман Рыбакова, «где главные “литературные” герои Сталин и Киров», уже прочло «большинство московских писателей».

Горбачёв, кажется, не отреагировал. Но капля камень точит, так что и в этом, и во многих других эпизодах заслуги Анатолия Сергеевича Черняева, как и других членов горбачевского интеллектуального штаба, несомненны. Хотя решало все, конечно, не это вот «капанье на мозги», решала логика перемен, движение того маховика, который еще после посещения «Серебряной свадьбы» во МХАТе обещал раскрутить новый партийный лидер.

Во всяком случае, уже в мае Яковлев, ставший к этому времени полноправным секретарем ЦК по идеологии, Рыбакова все-таки принимает, с чем-то спорит, с чем-то соглашается, а разговор, как вспоминает писатель, заканчивает предложением: «Прочитайте снова роман, внесите поправки, какие считаете нужными после нашего разговора. Подумайте, подумайте, где можно. <…> И дайте мне. <…> Ведь роман ваш попал ко мне как к частному лицу, а теперь вы дадите мне его официально, значит, надо будет принимать решение».

То есть это решение еще не принято? — досадует Рыбаков. Однако же за работу берется: сокращает 202 страницы из 938-страничной рукописи, снимает или переформулирует самые рискованные фрагменты и спустя месяц, в дни работы VI съезда писателей, по телефону сообщает Яковлеву, что новый вариант романа подготовлен и что его, соответственно, можно публиковать. Однако Яковлев по-прежнему уклончив: «Я читал роман как частное лицо, теперь он должен пройти официально через определенные инстанции. Наш отдел культуры пусть почитает, и Союз писателей пусть обсудит, свое мнение выскажут».

«Обычная цековская манера», — в сердцах восклицает Рыбаков. Да, для власть имущих обычная, поскольку и поднаторевший в кремлевских интригах Яковлев в эти дни еще не до конца знает, чем дело обернется. Ведь на предсъездовской встрече Горбачёва с писателями главный редактор журнала «Молодая гвардия» Анатолий Иванов, обрушившись на разнуздавшихся перестройщиков, потребовал от ЦК, — процитируем дневниковую запись Черняева, — «произвести нечто подобное постановлению ЦК “О журнале “Звезда” и “Ленинград”. Тогда будет порядок». И председатель КГБ Виктор Чебриков аккурат перед писательским съездом подал генеральному многостраничный доклад «О подрывных устремлениях противника в среде советской творческой интеллигенции», где Рыбаков с его «Детьми Арбата» назван первым среди антисоветчиков.

Сам Горбачёв к этому времени роман еще не читал, но на демарш врагов перестройки отреагировал однозначно: Иванова в разговоре с Яковлевым назвал «мокрицей» («откуда у нас такие, говорит, берутся»), да и Чебрикова поставил на место: «Почему литературой по-прежнему занимается КГБ?! Доколе! Это — прерогатива ЦК».

Сигнал для тех, кто понимает, услышан. И вот уже в дни писательского съезда Яковлев прямой команды Сергею Баруздину, главному редактору журнала «Дружба народов», конечно, не отдает, но, — вернемся к воспоминаниям Рыбакова, — «вскользь упоминает: “Есть еще интересный роман Рыбакова”, — и в этом романе “надо кое-что сделать”».

Баруздин — не цекист, но правильно понимать властные сигналы и он приучен. Правда, на всякий случай, требует сократить роман до 18–20 авторских листов, «убрать из него все категорические излишества по части образа Сталина», но делает это — возможно, уже под давлением воодушевившегося редакционного коллектива — как-то не очень настойчиво. Так что победа — 9 сентября редколлегия журнала «Дружба народов» принимает решение о публикации романа Анатолия Рыбакова в полном объеме, начиная с апреля 1987 года, и о размещении анонса об этом на четвертой странице обложки 10-го номера за 1986 год.

И анонс действительно выходит в свет — вызвав ликование общественности, в том числе международной, и… переполох в ЦК. «Ясно, что такой роман публиковать нельзя, хотя Рыбаков и грозит передать его за рубеж. Но я хочу разобраться, кто дал разрешение журналу “Дружба народов” печатать сообщение о том, что роман “Дети Арбата” будет публиковаться в этом журнале. Что стоит за таким разрешением?» — грозно вопрошает Лигачёв¹. И собратья по Политбюро ему поддакивают: «Многие писатели стараются сейчас, как они сами говорят, рассчитаться с советской властью за беды своих родителей» (Э. Шевард­надзе), «Некоторые писатели пытаются смаковать репрессии, всякого рода безобразия и т.д. <…> Разве можно это делать? Мы не можем быть добренькими. Тут сомневаться нечего» (А. Громыко), «Я не за то, чтобы писались оды в честь прошлого или настоящего, но если мы выпустим из-под контроля литературный процесс, то получится, что за 70 лет Советской власти у нас не было ни одного светлого дня» (В. Чебриков).

И Горбачёв, 27 октября дирижировавший этой дискуссией на Политбюро, вроде бы того же мнения: «Если все затеять, как это было на XX съезде партии, начать самим себя разоблачать, уличать в ошибках, то это был бы самый дорогой и самый желанный подарок нашему врагу». Однако — отдадим должное его хитромудрию — итог подводит совсем иной, отнюдь не запретительный: «Нам надо делать так, чтобы большинству вопросов литературного творчества, оценку произведений давали сами художники, их творческие союзы, а не Комитет государственной безопасности или Центральный Комитет».