Вика вздрогнула и усилием воли заставила себя вернуться в реальность.

И увидела, что между двух готовых схлестнуться не на жизнь, а на смерть армий теперь стояла не только Викина маленькая группа с бездыханным Маркусом позади. Сейчас там протянулась цепочка жителей посёлка счастья, взявшихся за руки. Когда они тут появились? Впрочем, Вика была настолько сосредоточена на армиях, что ничего больше вокруг и не замечала, так что немудрено было и пропустить, как к ним присоединились местные жители.

– Если собираетесь сражаться, то сначала вам придётся пройти через нас, – продолжил голос, который, оказывается, принадлежал майстеру Эдвинсу. Только звучал он сейчас совершенно иначе – не мягко и спокойно, как когда он рассказывал им про счастье, а сурово и решительно.

«Что вы делаете? Констеблей это не остановит! – хотела воскликнуть девочка. – Им нет никакого дела до чужих жизней!»

Словно в ответ на Викины мысли, командир констеблей ухмыльнулся, выпятил грудь колесом и снова поднял руку, собираясь дать ту самую роковую отмашку на команду «Огонь!».

Но тут…

– Оскар? – неуверенно спросила вдруг одна из местных жительниц, а потом уже без тени сомнения в голосе воскликнула: – Ося! Сынок!

Вика даже представить себе не могла, кто отзовётся на эти слова.

– Ма… мама? – неуверенно спросил командир констеблей, и его гордо выпяченная грудь сдулась.

А его мама уже разомкнула цепочку держащихся за руки местных жителей и побежала навстречу сыну. Ещё несколько мгновений – и на глазах застывших от изумления армий невысокая кругленькая женщина принялась осыпать лицо командира констеблей поцелуями и приговаривать:

– Осенька! Мальчик мой! Мой дорогой мальчик! Как же я по тебе скучала! Как ты вырос! Осенька, ты мой золотой!

Командир констеблей безропотно сносил её ласки, а потом, будто оттаяв под их натиском, наклонился, обнял маму и спрятал лицо у неё на плече, но Вика всё равно успела заметить глаза, заблестевшие от слёз.

И усмехнулась, поймав себя на том, что удивлена. Хотя, разумеется, изумляться было совершенно нечему: у каждого человека, даже самого плохого, есть мама. И для большинства мам их ребёнок всегда самый чудесный и замечательный, даже если это отпетый негодяй.

– Бабуля? – раздался из рядов констеблей удивлённый голос.

Вика оглянулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как сквозь ряды высоких шлемов пробирается один, торопливо расталкивая товарищей.

– Бабуля! – повторил он, выбравшись из строя, и бросился к цепочке местных жителей.

– Густав? – воскликнула седая старушка, всплеснула руками и прижала их к щекам. А через мгновение она уже обнимала возвышающегося над ней на целую голову внука и всё повторяла: – Густав! Мальчик мой!

И тут с другой стороны раздался ещё один возглас:

– Папа!

И вот уже из рядов маминой армии навстречу выстроившимся обитателям посёлка счастья большими скачками нёсся рыжеволосый здоровяк, а к нему протягивал руки высокий седоволосый мужчина.

Новые возгласы понеслись со стороны констеблей один за другим, а им вторили голоса из армии мамы и из цепочки местных жителей:

– Сестрёнка! Дедуля! Мама! Сынок!

Строй констеблей разрушился, высокие шлемы полетели на землю, а констебли – навстречу своим близким, которых давно потеряли в Расколе.

Мамина армия тоже рассыпалась, когда всё новые и новые фигуры устремлялись навстречу родным, которых так давно не видели.

Прошло совсем немного времени, и пространство между армиями заполнилось людьми, взволнованными встречей с давно потерянными близкими, и никто уже не мог сказать, кто тут с какой стороны. Сейчас здесь больше не было констеблей и солдат армии Морской Стражницы, сейчас здесь остались только объединённые общей радостью жители Восьмирья. Эта радость росла и ширилась, заполняя собой всё пространство, и дурманящий аромат клубники и мороженого уверенно вытеснял собой страшный запах войны.

Несмотря на то что командир констеблей всё ещё пытался навести порядок в безнадёжно рассыпавшемся строе своего войска, и несмотря на то что часть маминой армии осталась стоять на месте, потому что среди жителей посёлка счастья не было их родных, стало очевидно, что сражение отменяется. Во всяком случае, пока.

«Просто удивительно, – думала Вика, глядя по сторонам и не замечая, что по щекам у неё текут слёзы, – посёлок счастья такой маленький, местных жителей немного, но почти каждый из них нашёл в одной из армий кого-то из близких. Это ли не чудо?»

Девочка автоматически потянулась к плечу, собираясь погладить Ванильку, потому что переполнявшую радость хотелось разделить с мечтой, – но рука нащупала только пустоту. Остро кольнуло болью в груди, а напоминание о потере будто спустило с облаков восторга на землю.

Вика оглянулась на своих спутников и поняла, что все они были так же захвачены происходящим, как и она сама ещё несколько мгновений назад. Эрик и Лукас улыбались во весь рот, майстер Цверг украдкой смахивал навернувшиеся на глаза скупые слёзы, а папа… А папа застыл, напряжённый, будто натянутая струна, и смотрел поверх голов на всадницу с крыльями над головой.

И тут Вику прорвало.

– Мама! – во всю мочь закричала она и бросилась вперёд, проталкиваясь через столпотворение обнимающихся и плачущих от счастья людей. – Ма-а-ама-а-а-а!

Каким бы громким ни был её крик, Вика понимала, что он потонул в царящем вокруг радостном шуме и гаме и что мама его наверняка не услышит.

Но она услышала. А может, почувствовала – благодаря той особой связи, которая есть между ребёнком и его родителем. Как бы то ни было, мама сначала послала свою лошадь вперёд, но, когда поняла, что не проедет на ней через плотную толпу, спешилась и устремилась навстречу Вике, торопливо расталкивая всех, кто оказывался у неё на пути, а её мечта кружила над головой.

Вика не раз слышала выражение «земля ушла из-под ног», но всегда считала его лишь красивым поэтическим оборотом. Однако прямо сейчас, когда девочка неслась к маме и от долгожданной встречи её отделяло лишь несколько метров и мгновений, она поняла, как это – когда земля уходит из-под ног. Вика и вправду будто перестала чувствовать опору, ей казалось, что она, теряя равновесие, бежит по облакам и вот-вот или споткнётся, или провалится сквозь них и камнем полетит вниз. В мире разом убавили громкость, и весь шум отошёл куда-то далеко-далеко, исчезла обнимающаяся толпа, пропали цветущий лес и домики на деревьях – растворилось всё на свете! Осталась только мама, которая становилась всё ближе и ближе.

Время снова выкинуло свой трюк, замедляя бег и растягивая секунды в вязкую, тянущуюся бесконечность. И в одно такое долгое мгновение Вика вдруг отчаянно, до холода в руках, до замирания сердца испугалась, что происходящее ей только кажется или снится, что она так долго, так отчаянно ждала этой встречи, так мечтала о ней и сейчас всё просто выдумала. И в любой момент сладкая иллюзия разобьётся, разлетится на осколки, как Восьмирье, и окажется, что всё это не по-настоящему.

Мучительно замедлившееся время треснуло от резкого столкновения – это мама подбежала к Вике, схватила её в охапку, изо всех прижала к себе – и, споткнувшись, полетела вперёд. И ни дочку, ни маму совершенно не волновало, что они сейчас упадут и ушибутся – они просто этого не заметили.

И они не упали. Какая-то сила подхватила их и удержала. Но Вика с мамой и на это не обратили внимания – они крепко обнимали друг друга, смеялись и плакали и не могли поверить, что наконец-то встретились.

– Вика! Викуля! Девочка моя! – бесконечно повторяла мама, ненадолго отстраняя от себя дочку, чтобы взглянуть на неё, а потом снова прижимала к себе.

– Мама! Мамочка! Наконец-то! – вторила ей Вика, улыбаясь со слезами на глазах.

* * *

Казалось, прошла ещё одна вечность – правда, на этот раз счастливая, а не наполненная тревогой и ожиданием, – и мама наконец-то выпустила Вику из своих объятий.

Девочка отступила на шаг – и к ней сразу подлетела мечта, тёпло-коричневая, с кофейного крыльями и чёрными глазками. Она с любопытством обнюхала Вику, одобрительно чирлыкнула и устроилась у мамы на голове.

– Знакомься, – улыбнулась мама. – Это Шоколадка.

Хотя при виде мечты её собственное сердце больно сжалось – «моя Ванилька!» – Вика не удержалась от смешка. Мама просто обожала шоколад, и то, что её мечта оказалась цвета какао и звали её Шоколадкой, было совершенно логично и закономерно.

И тут реальность обрушилась на Вику с мамой со всех сторон – шумом, гамом, слезами, смехом и запахами бенгальских огней, лаванды и горячего варенья.

Вика обернулась, чтобы снова взглянуть на происходящее вокруг, и увидела, что бурный восторг, царивший над берегом озера возле посёлка счастья, постепенно утихал и на смену ему приходили замешательство и растерянность. Бывшие враги со следами высохших слёз на щеках неловко переглядывались. Они не знали, как им теперь себя вести, и не очень понимали, как после пережитого потрясения и невероятного опыта, разделённого за последние минуты, они смогут пойти друг против друга с оружием в руках.

А мама… Мама застыла, пристально всматриваясь во что-то за Викиной спиной. В её позе было столько напряжения, а во взгляде – столько неверия и шока, что девочка немедленно разволновалась. Что случилось? Неужели командир констеблей воспользовался моментом и успел сделать что-то страшное и непоправимое?

Вика со страхом повернулась – и увидела за спиной… папу. И сразу поняла, кто не дал им с мамой упасть, когда они едва не рухнули на землю, сбитые с ног силой, с которой влетели друг другу в объятия.

Папа смотрел на маму – пристально, неотрывно, и Вике вдруг на ум пришло воспоминание о картине на стене камеры номер двадцать три в тюрьме Куузы… А когда девочка перевела взгляд на маму, то увидела, что её губы дрожат, а глаза наполняются слезами.

– Так ты… жив? – выдохнула мама, всхлипнула и прижала тыльную сторону ладони к губам.

Папа попытался ответить, но у него не вышло сказать ни слова. Вместо этого он с трудом сглотнул и лишь кивнул в ответ. А затем мама с папой одновременно, словно по неслышной команде, шагнули навстречу друг другу – и мир расплылся перед Викиными глазами.

Да, она снова заплакала – в который уже раз за сегодняшний день! – глядя на обнимающихся родителей. Вика никогда даже не мечтала, что увидит такую картину. А потом она отвела взгляд, потому что ей показалось, что сейчас маме с папой очень нужно несколько мгновений только для себя.

Девочка снова огляделась – и вдруг что-то привлекло её внимание. Она даже не поняла, что именно, и стала снова и снова обшаривать глазами всё вокруг, чтобы разобраться, что изменилось. А когда наконец сообразила, то не удержала крика:

– Смотрите! Смотрите же скорее!

На её возглас обернулись все, а потом дружно проследили взглядами за тем, куда указывал дрожащий Викин палец.

А указывал он на горизонт. Очень далёкий и… чистый.

И всё потому, что его больше не скрывала высокая стена чёрного тумана.

Тумарье исчезло.

– Но… как же… – пробормотал стоявший неподалёку майстер Цверг. – Ведь Сердце Восьмирья… ведь мы же его не… ведь оно так и осталось разбитым…

– Да какая разница? – тут же отмахнулся Эрик. – Главное, Тумарья больше нет! А вы что, расстроились, что ли?

– Нет, конечно, не говори глупостей! – возмутился тот. – Просто мы так старались, так носились с этими осколками – и, выходит, всё зря, ведь наша теория оказалась ложной. Но я тогда другого не пойму. Сердце Восьмирья мы так и не склеили, но Тумарье всё равно пропало. И Осколки, видимо, тоже соединились, сами собой. Тогда для чего же, спрашивается, раньше, до Раскола, вообще нужно было Сердце, если и без него всё, оказывается, прекрасно может работать?

Вика видела, что майстера Цверга так и распирает от негодования, и она его даже отчасти понимала. На его месте девочка, пожалуй, тоже чувствовала бы себя обманутой, если дело долгих лет, которым она занималась, оказалось в итоге как бы… ну… никому не нужным, а все усилия, старания и жертвы – тщетными.

Кто-то легко постучал сзади по плечу. Вика обернулась, ожидая увидеть папу или Лукаса, но это был…

– Маркус! – воскликнула она. – Ты жив! Ты пришёл в себя!

Темноход улыбнулся – как-то смущённого и будто немного нерешительно. А когда Вика потянулась было, чтобы на радостях его обнять, отшатнулся. Но прежде, чем Вика успела обидеться, Маркус сказал:

– Осторожно, не раздави!

– Что не раздавить? – не поняла девочка.

– Вот, – ответил темноход и протянул к ней сложенные чашечкой ладони.

А в них лежало… Сердце! Совсем маленькое, намного меньше прежнего, разбитого. Оно было того же нежного голубого оттенка, но в глубине его то и дело вспыхивали и переливались золотистые искры. И с первого взгляда становилось ясно, что это Сердце – живое.

– Но… как?!

Маркус пожал плечами.

– Сам не знаю. Я пришёл в себя, вокруг толпа, все плачут и обнимаются, грудь у меня усыпана осколками, а среди них лежит… оно. Похоже, как-то само родилось.

– Но как?! – воскликнула Вика, прекрасно понимая, что, разумеется, у Маркуса нет ответа.

Зато у темнохода была версия.

– Видимо, пока я лежал без сознания, здесь что-то случилось. Что-то очень важное. Что-то такое, ради чего Восьмирью снова захотелось жить. Интересно что?

– Мне кажется, я догадываюсь, что именно, – задумчиво кивнула Вика.

– Что, что? Скажи! – попросил Маркус.

Девочка загадочно улыбнулась и окинула взглядом толпу вокруг. Сейчас было уже невозможно вот так сразу сказать, кто из них – констебль, кто – местный житель, а кто пришёл с армией мамы.

– Люди, – тихо ответила Вика. – Случились люди.

Маркус проследил за её взглядом, а потом опустил глаза на маленькое голубое сердце в своих руках.

– Мы так долго старались склеить разбитое Сердце, – усмехнулся он. – Так верили, что нужно собрать все осколки! А потом верили, что нужен специальный человек, специальное место, специальная церемония… Хотя, если подумать, мы должны были сразу понять, что дело не в этом. Не зря же говорят: разбитое окно не станет целым, как ни склеивай. Вот и с Сердцем то же самое. Ну соединили бы мы его как-нибудь – и что? Склеенное Сердце никогда не стало бы снова живым.

Вика тихонько кивала. Ей казалось, будто обо всём этом она уже догадывалась. Но только сейчас, когда слова были произнесены вслух, к ней окончательно пришло полное понимание.

– Пока у нас было живое Сердце, Восьмирье оставалось целым, – продолжил Маркус. – Разбилось Сердце – и раскололся мир. Какие же мы были глупцы! Всё это время мы упорно пытались найти способ оживить мёртвое Сердце. Но чтобы Восьмирье соединилось, должно было появиться новое Сердце. Живое. Вот это, – благоговейным шёпотом закончил он.

Вика подошла к Маркусу вплотную и наклонилась над сложенными горстью ладонями, чтобы получше рассмотреть новое Сердце Восьмирья. Оно казалось таким маленьким, таким хрупким! Искры в глубине вспыхивали и гасли, двигались и переливались, сворачивались спиралями, будто мини-галактики. Девочка наклонилась ещё ниже, старясь получше их рассмотреть, – и вдруг сияние внутри Сердца сжалось в одну крошечную, пронзительно яркую точку, а потом рвануло ослепительной вспышкой.

От неожиданности Вика отпрянула, и её охватил страх, что она сделала что-то не так, что она только что, сама того не желая, как-то повредила драгоценное Сердце. Но прежде, чем испуг успел разрастись, в медленно угасающем облаке света, повисшего над ладонями Маркуса, Вика увидела какое-то движение. А через мгновение ахнула, всхлипнула и снова – в которой уже раз за этот день! – расплакалась.

Над маленьким голубым сердцем в руках темнохода кружили мечты. Светло-коричневая Эрика, полосатая чёрно-жёлтая Лукаса, чёрненькая папы, белая Маркуса и – её Ванилька.