Вся режиссерская застыла.

Не давая воли отчаянию, Шарлен немедленно возразила:

– В Орли горит самолет, вы слышите? Такое мы не могли выдумать! Хорошо, проверьте, если не верите мне!

Кратос не отвечал, а его серебряная маска поворачивалась от камеры к окружавшим его экранам и к Полю. Он отдавал себе отчет в том, что из-за чрезвычайной ситуации в Орли полоса 02/20, его полоса, занята и план рушится.

– Силы правопорядка способны на многое, я не спорю, но вряд ли они подожгут самолет стоимостью около двухсот миллионов евро, – отчеканила Шарлен. – Проще отпустить вас с пятьюдесятью миллионами и спасти заложников!

Кратос протянул свободную руку к рюкзаку, лежавшему у стола, порылся в нем, извлек мобильный телефон Поля и протянул ему:

– Включи и открой новости. Посмотри, горит ли самолет в Орли.

Поль поискал на мониторах инструкции, но, ничего не найдя, указал подбородком на один из трех экранов под стеклянной поверхностью стола.

– Вот сообщения агентства «Франс-пресс» в прямом эфире, – сказал он бесцветным голосом.

Кратос осмотрел площадку, чтобы убедиться, что это не ловушка для отвлечения его внимания, а затем взглянул на экран.

Шарлен поздравила себя с тем, что по ходу дела стирала свои указания Полю и все упоминания о начатом и прерванном сборе народных пожертвований. Ну а спецназ попросил «Франс-пресс» выпустить настоящий бюллетень в надлежащей форме, чтобы ложная информация выглядела максимально правдоподобной.

Кратос нашел новость среди десятков других, значительная часть которых касалась лично его.

– Посмотри в Интернете, но не вздумай отправлять сообщения – я за тобой слежу, – приказал он Полю, который, как сумел, выполнил приказ, нажимая кнопки одним большим пальцем.

В конце концов он протянул Кратосу телефон, и, несмотря на молниеносность жеста и расстояние, Шарлен узнала страницу новостей в Yahoo.

– Это то, что вы хотели? – спросил Поль.

Маска Кратоса склонилась над телефоном. Затем, все еще сомневаясь, он потребовал:

– Докажи мне, что это правда.

Поль побледнел еще больше, что минуту назад казалось невозможным.

– Но… если это сообщение «Франс-пресс», значит…

– Зайди в соцсети.

Шарлен в тревоге переглянулась с Янисом. И решила настаивать на своем:

– Кратос, я ничего не выдумываю, это чистая правда. Но какая разница, раз в вашем распоряжении есть самолет? С пилотом и полным баком! Это…

Шарлен перевернула страницу блокнота и прочла название:

– «Фалькон семь-X», трехмоторный самолет с дальностью полета одиннадцать тысяч километров, способный перевезти около пятнадцати пассажиров. Видите? Вы же этого и хотели!

Поль показал страницу социальной сети X с несколькими краткими сообщениями о горящем самолете в Орли. Все воспроизводили фотографию аэробуса «А330» в черном дыму.

– Это на всех новостных сайтах, – подтвердил ведущий. – Пожар начался сегодня утром при открытии взлетных полос.

Кратос вырвал телефон у него из рук, затем швырнул в рюкзак.

Наступил нужный момент. Шарлен снова заговорила:

– Эскорт получил инструкцию сопроводить вас в Виллакубле. Там вас ждет самолет «Медиаплекса».

– Я не знаю такой аэропорт.

– Неудивительно, я тоже не знала. Мне пришлось навести справки – я предполагала, что вы скажете то же самое. Виллакубле не коммерческий аэропорт, поэтому он почти неизвестен. Частные самолеты обычно взлетают из Ле-Бурже. Там у них больше мобильности, чем в Орли или Руасси, которые в приоритете обслуживают основной поток крупных компаний. Но, как вы могли заметить, башня, где мы находимся, на юго-западе Парижа, почти на противоположном конце от Ле-Бурже. У Амели де Кастельнак огромные связи, и она добилась, чтобы ее самолет стоял в Виллакубле. Это совсем рядом с нами, ей так гораздо удобнее. Связи власть имущих, вам это знакомо?

Янис кивнул, давая понять, что она отлично справляется с этой частью, которую из-за нехватки времени они едва успели отрепетировать.

Кратос не двигался; охватившее его напряжение казалось почти осязаемым.

– Это хорошая новость. Дороги туда – меньше четверти часа. Я говорю правду – это совсем недалеко. Самолет «Медиаплекса» не держали бы там, если бы аэропорт не был рядом.

Он по-прежнему не отвечал.

Дан и Родрик, явно сомневаясь, о чем-то перешептывались, а Остен и Натэ в очередной раз стояли наготове, чтобы начать штурм, если ситуация выйдет из-под контроля.

– Кратос, вы победили. Вы получили все, что хотели. Через… теперь уже сорок минут вы будете в пути. Еще до восьми утра вы сможете начать полет, забрав свои деньги.

– Ты вот спросила, думаю ли я, что ты собираешься меня предать? – сказал Кратос почти грустно, несмотря на синтезатор. Казалось, он смирился. – Так вот, я спрашиваю тебя. Ты могла бы меня предать, Шарли?

Вопрос застал ее врасплох.

– Э… нет, конечно нет.

– Даже чтобы спасти жизнь своих друзей?

Палец Яниса указал на одну из записей на странице блокнота. Нежелание Кратоса допустить, что он способен на насильственные действия. Это был пункт, на котором настаивал переговорщик. В личности Кратоса было крайне заметно отрицание ответственности. Каждый раз, когда он применял насилие, он перекладывал вину на власти, которые якобы его к этому вынуждали, и твердил, что это у них будут руки в крови. То же происходило и во время его первого крупного процесса, когда он настаивал, что при попытке ограбления жертва защищалась и именно из-за этого получила ножевые ранения. Кратос никогда не брал на себя ответственность за преступления. Это можно было интерпретировать по-разному, и Янис колебался между признаками холодного эгоцентризма без эмпатии и психологическим механизмом защиты – отрицанием собственного насилия для того, чтобы не смотреть себе в лицо, когда он заходит слишком далеко. Эмоциональность речи Кратоса наводила на мысль о втором варианте, и на этот случай у Шарлен был готов еще один козырь.

Она кивнула Янису. Догадалась, какой линии нужно придерживаться.

– Скажите, кто здесь сейчас вооружен? – спросила она.

– Флики и я.

– Это вы развязали здесь насилие, а не они. Вы – ключ ко всему, Кратос. Это от вас зависит, хотите ли вы применить это оружие и убить. Ни от кого, кроме вас. Никто вас не заставляет. Я не предам вас, если вы признаете, что насилие развязали именно вы. Перестаньте прятаться за других. Ответьте за свои поступки. Тогда я буду вам доверять.

Новое молчание, однако не пустое, а наполненное работой мысли, нервозностью, тяжелым напряжением.

– В другой жизни я хотел бы быть твоим другом.

– Вы уже знаете обо мне больше многих людей из моего близкого окружения. Это хорошее начало, так? Я уверена, что мы с вами во многом похожи. Я никому, кроме матери, не говорила, что хотела покончить с собой. Вы вытянули из меня это признание, даже не знаю как, но вам это тоже про меня известно, да? Вы это почувствовали, вы искали у меня подтверждения. Я думаю, когда идешь на такой крайний риск, как вы сейчас, – это сигнал, что человек дошел до самого края, что других решений не осталось. Это акт отчаяния.

Сквозь зеркальную маску Шарлен улавливала его взгляд, как он угадывал ее взгляд в объективе камеры. Больше никого не существовало. Ни в режиссерской, ни в производственной зоне, ни в башне, ни в мире.

– Смерть – наша спутница, и для тебя, и для меня.

Он тяжело выдохнул, словно полностью выпуская из себя весь воздух, последние остатки жизни, а Шарлен продолжала:

– Но посмотрите: вы же почти добились своего. Через несколько минут вы будете…

Она внезапно поняла, почему он так тяжело дышит, но он уже ее прервал:

– Нет, Шарли. Через несколько минут я умру. Потому что не собираюсь принимать твое предложение. Либо Орли, либо ничего. Значит, будет ничего.

В тот миг, когда «глок» медленно поднимался, Кратос поворачивался лицом к камере, а Остен включал рацию, чтобы отдать приказ о штурме, Шарлен крикнула в микрофон:

– Нет! Чезаре, не надо!