Шарлен бросилась к первому ряду и встала за спиной Марвана. Все последовали за ней.

– Можешь войти отсюда в наши архивы? – спросила она.

– Конечно. Что ищем?

Шарлен, прищурившись, задумалась, роясь в памяти.

– Это было в мои первые дни работы на «МД1». В то время Поль еще любил устраивать мне проверки. Примерно конец августа, два года назад. Да, точно, было жарко…

Через компьютер на своем огромном пульте Марван работал с сервером редакции. Он листал файлы в обратном хронологическом порядке. С каждой папкой, которую он открывал, словно ящик Пандоры, появлялись десятки других и заполняли экран, создавая запутанный лабиринт, и, вероятно, только режиссер способен был отыскать в нем путеводную нить.

– Вот август. Какой выпуск новостей ты хочешь?

Там были заархивированы все вышедшие выпуски.

– Ближе к концу месяца, кажется… Нет, постой, я ошибаюсь. Мы точно снимали в конце августа, еще было ужасно жарко, но показали позже. Прости, лучше перейди в сентябрь.

Марван выполнил просьбу несколькими кликами, затем Шарлен указала ему на первые даты сентября.

– Родрик, тебе это ничего не напоминает? – спросила она.

– Я вообще не врубаюсь. Ты о чем?

Марван открыл файл и прокручивал оглавление в ускоренном режиме.

– Нет, – сказала Шарлен. – Давай следующий.

Так они пролистали шесть выпусков.

– Может, ты нам все-таки объяснишь? – раздраженно спросил главный редактор.

– Я только появилась на канале, – вспоминала Шарлен, – а вы заканчивали репортажи для начала сезона. Дана не было, я уже не помню почему, а Лорен была завалена работой, поэтому Поль попросил меня поехать вместе с технической группой на съемки для серии документалок. Мы ездили снимать речную полицию на Сене, школу Парижской оперы в Нантере и… Стоп. Это он. Давай, найди основной сюжет.

Тягостное зрелище: Поль Даки-Ферран, всегда такой собранный, харизматичный, уверенный в себе в свете софитов своей студии, и он же на мониторах в верхнем ряду – два совершенно разных человека.

Марван нажал «воспроизведение», когда они дошли до середины выпуска, после начала репортажа.

Камера скользила по темным и мрачным коридорам, решеткам, тюремному персоналу в форме…

– Вы ездили во «Флёри-Мерожи», – сказал Сеньон.

– Точно. Снимать заключенных, которые в тюрьме возобновили учебу. Промотай ближе к концу, Марван. Еще. Стоп, вот!

Красавец Поль боком примостился на краешке стола, лицом к заключенному, отвечавшему на его вопросы.

Мужчина лет пятидесяти не уступал ему в харизме, но если Поль словно отражал свет, тот, казалось, его поглощал – смуглая кожа, темные круги под глазами. И жесткий взгляд, устремленный на ведущего, толстые и почти фиолетовые губы кривились в насмешливой ухмылке, обнажая очень крупные гнилые зубы. Крепкий малый с могучим торсом, обтянутым рубашкой поло. Невозможно было точно определить его происхождение, в нем явно было намешано много разных кровей. Отнюдь не красив, скорее даже довольно уродлив: слишком грубые черты, слишком широкий рот, непропорционально высокие скулы, однако от него исходил явный магнетизм.

Тот же самый человек, что и на фотографии.

– Я только что получил диплом по социологии, – говорил он Полю медленно, отчеканивая каждое слово. – Я здесь, чтобы учиться. Разве это не самое прекрасное, чем мы можем заняться в этих стенах? Учиться у других, учиться на своих ошибках. Чтобы стать лучше, когда выйдем отсюда. Ведь именно этого наше общество ожидает от тюрьмы, так?

Невозможно было понять, подначивает ли он Поля своей улыбкой, или это его обычная манера держаться. Сейчас Кратос говорил в том же темпе, хотя его голос был искажен синтезатором до неузнаваемости.

– Господи боже, – выдохнул Сеньон. – Вы не помните, о чем они говорили в тот день за кадром?

Шарлен покачала головой:

– Нет, увы. Я запомнила его лицо, потому что он произвел впечатление на всю съемочную группу, он… В нем была какая-то внутренняя уверенность и сила, почти… пугающая.

Яниса осенило:

– Ты тогда не называла ему свое имя или фамилию?

– Э… Не помню. Может быть. Ну, не исключено, но разве что имя.

– Есть шанс, что он тебя запомнил? Может, вы с ним говорили? Может, случилось что-то необычное?

– Нет, вряд ли. Я должна была просто обсудить, как выстроить сюжет, то есть вопросы, которые Поль будет ему задавать. Я держалась в стороне, в основном говорила с Полем.

– Вы опрашивали и других заключенных? – спросила Магали.

– Да, не помню скольких. Трех или четырех. Но он… – прибавила Шарлен, указывая на лицо Чезаре Моретти, застывшее на стоп-кадре. – Он всех нас поразил.

Магали вслух сформулировала то, что все поняли после этого открытия:

– Чезаре Моретти, он же Кратос, встречает Поля Даки-Феррана в тюрьме, и там у него появляется идея взять его в заложники. Значит, когда? Два года назад? Вполне достаточно, чтобы спланировать такое дело.

Янис спросил Сеньона:

– Что вы можете нам о нем рассказать?

– Его родители – члены «Красных бригад», террористов крайне левого толка в Италии семидесятых, воспитывали его в строгости, в революционной идеологии. Его мать погибла во время одной из операций, у нее под носом взорвалась неудачно собранная самодельная бомба. Несколько лет спустя отец сел в тюрьму за убийство, а Чезаре отправили в детдом. Чтобы держаться подальше от итальянских властей, отец в восьмидесятом году переехал во Францию, но революционная тяга в нем не угасла, и время от времени он возвращался к своим товарищам, жившим к востоку от Милана. Там его и поймали.

– То есть Чезаре был во французском детдоме? – уточнил Янис.

– Да, – подтвердила Магали. – Примерно с двенадцати лет. Конечно, не лучший опыт. Постоянные побеги. Можно предположить, что в учреждении царило насилие; безуспешные попытки ужиться в приемных семьях; дальше улица и криминал.

– А какие личные достижения?

– Всего понемногу. Мелкие кражи, драки, потом дошло до вооруженного ограбления, жертва защищалась, и Чезаре пырнул ее ножом. Утверждал, что это несчастный случай. Получил первый серьезный срок. В тюрьме встретил преступную элиту и, выйдя на волю, начал участвовать в ограблениях заодно с новыми дружками. Банки, казино и ювелирные магазины – он все перепробовал. Конечно, его подозревали, но никогда ничего не удавалось доказать. В девяносто пятом участвовал в похищении директора банка. Его схватили вместе с сообщниками при передаче выкупа. Сел надолго. Что интересно, уже позднее за решеткой начал изучать философию, а потом, еще в тюрьме, даже получил диплом по социологии.

– Отсюда его манера разглагольствовать, – отметил Янис.

Франк, разгладив усы, указал на Кратоса:

– Удивительно, почему он снова решил захватить заложников, хотя именно за это его посадили, в то время как за ограбления – ни разу?

– В банках больше нечего красть, – заметил Янис.

– За это он и сидел во «Флёри-Мерожи», когда мы туда прибыли? – удивилась Шарлен.

Сеньон покачал головой:

– О нет, к тому времени он уже давно вышел. Хорошее поведение и все такое. Нет, потом он влюбился в тюремную медсестру. Когда освободился, они поженились, у Чезаре двое детей, девочки. Но жена погибла в автокатастрофе, когда дочери были совсем маленькими. Предполагают, что он сорвался, когда потерял жену, которая держала его в узде.

– А дочери – недостаточный аргумент, чтобы не выходить за рамки? – удивилась Шарлен.

– Очевидно, нет. В течение восьми лет его подозревали в соучастии в куче махинаций, растрате средств, торговле фальшивыми марками и, главное, в нескольких ограблениях инкассаторских машин.

– Там он познакомился с Демосом или с третьим сообщником, мы не знаем, – проинформировала Магали. – Неким Сержем Бильдёром. Сначала мы предположили, что Чезаре познакомился с Эмилио Дюпра-Пересом в больнице и тот представил ему третьего, но Чезаре Моретти уже знал Бильдёра раньше, по совместным делам. В разговорах с Дюпра-Пересом, он, должно быть, обнаружил, что у них есть общий знакомый, и трио сформировалось. Мы так предполагаем.

Сеньон подхватил:

– Значит, постепенно дел с его участием становится все больше, только доказать его вину никому не удается. Каждый раз все выверено до миллиметра. Фирменный стиль Моретти и Бильдёра – эти перфекционисты долго готовятся, проводят разведку, предусматривают все возможные сценарии. А потом обоих предали их собственные подельники – местные парни, с которыми они пошли грабить инкассаторскую машину. Осуждены по показаниям и совокупности улик, но никаких доказательств. Бильдёр вышел полтора года назад, Моретти вскоре после. У них было время обдумать и разработать свой последний крупный проект. Бильдёр изобретателен, сечет в информатике и новых технологиях. Идея криптовалюты может исходить от него. Восемь месяцев назад, когда вышел на свободу Дюпра-Перес, бывший сокамерник Бильдёра, они предложили ему присоединиться, учитывая его опыт обращения с жертвами – он уже совершал похищения и home-jackings, справляться с заложниками умеет.

– Вы упомянули больницу, – насторожился Янис. – Они больны?

– У Дюпра-Переса СПИД, а мы только что выяснили, что у Моретти неизлечимый рак. Ему осталось не больше года.

Янис сказал Шарлен:

– Отсюда его замечание о смерти – красиво закончить жизнь. Ему уже нечего терять.

– Это делает его особо опасным, – задумчиво заметила Шарлен.

– Его речь о том, что мы оставляем детям, – вспомнил переговорщик. – Вот в чем дело. Он хочет денег для себя, но также чтобы оставить что-то дочерям. Все его морализаторство о беспечности и эгоизме – это в первую очередь о нем самом. Он провел часть жизни в тюрьме или готовя свои преступления и забросил дочерей.

Шарлен добавила:

– И на пороге смерти он это осознал.

Янис взял распечатанные документы:

– Здесь все?

– Да, – подтвердил Сеньон. – Мы продолжаем собирать информацию, буду передавать вам по мере поступления.

– Психиатрическая история?

– Насколько нам известно, нет, – ответил следователь.

– Найдите его дочерей и, если они в регионе, срочно везите сюда. Если нет – свяжите по телефону с нашими людьми. То же самое с родственниками двух других.

Сеньон кивнул:

– Я этим займусь.

Янис помахал страницами перед Шарлен:

– Мы хотели материал для переговоров, и он у нас есть.