С тех пор как Поль Даки-Ферран получил на суфлере указание не пытаться вести переговоры самостоятельно, он предпочитал отмалчиваться.

Вел себя смирно и сосредоточенно. Произносил фразы, свидетельствующие о покорности и безволии, но иногда в нем вспыхивали проблески медийного сознания, и тогда он брал себя в руки, пытаясь изобразить достоинство. Однако ни самолюбие, ни страх не подтолкнули его к новой попытке маневра.

Однако уже прошло два с половиной часа. Два часа тридцать минут он кипел от нетерпения, в то время как его жена и дочь были у него перед глазами, до смерти напуганные, под угрозой расправы, которая могла произойти в любой момент. Сто пятьдесят минут в слепящем свете софитов, под пристальным взглядом камер, зная, что его показывают на весь мир и судят, – в бесконечном ожидании, растерянный, всеми брошенный, в полном неведении о том, что творится за пределами студии. В общей сложности семь часов в роли заложника, с холодной сталью смертоносного ствола у виска, словно он просто-напросто мишень, инструмент преступного замысла.

Видя, как он постоянно ерзает на стуле, никто в режиссерской не предполагал, что он способен бороться со своей природой, что изо всех сил старается удержаться и не заговорить. Дан даже посмеялся:

– Бедняга, он же сам потребовал неудобное кресло, чтобы сидеть с прямой спиной. Теперь, наверное, проклинает свое решение. Спорим, когда выйдет, захочет что-нибудь помягче.

При этих словах Шарлен натянуто улыбнулась.

– Думаешь, он вернется в эфир? – удивился Родрик. – После такой травмы? Я не уверен.

– Это же Поль. Если ему позволят, он уже завтра будет вести вечерний выпуск.

– У него такое супер-эго? – удивился Натэ.

– Это не эго, – наоборот, он потом заявит, что хотел вернуться, чтобы не подвести зрителей. Он просто военная машина. Телехищник. Это у него в крови. Даже оказавшись в ужасном положении, он скажет, что есть люди, которые живут намного хуже, что ему повезло, что он не имеет права жаловаться, и – оп! – приклеит свою фирменную улыбку «Поль Даки-Ферран, выпуск новостей в двадцать ноль-ноль на канале „МД1“» и сядет на место с карточками в руке, да еще и нас отчитает за то, что мы вяло проявляем энтузиазм!

Шарлен была согласна. Поль никогда не остановится.

– Я военный, – сказал Натэ, – так что мир телевидения… Со стороны кажется, что тут сплошь акулы, нарциссы и сплошная показуха.

– Это далеко от правды, – возразил Родрик. – Телевидение намного хуже! В нашем политкорректном мире телевидение все еще способно сказать женщине, выходящей в эфир, что она слегка располнела и ей следует за собой следить. Директора обсуждают, не отпугнут ли они целевую аудиторию, если поставят чернокожего или арабку в этот временной слот. Боссы проталкивают идею, что мужчина, медленно стареющий перед камерой, внушает доверие, а женщина старше пятидесяти раздражает… О, я могу всю ночь рассказывать вам о радостях и цинизме этого канала и ему подобных.

Дан, указав на главного редактора, обратился к Натэ:

– Не слушайте его, это наш местный критикан. Телевидение – это еще и люди, до крайности преданные информации. Люди с профессиональной совестью, которая заставляет их бунтовать, даже увольняться, если потребуется. Они настолько уважают телезрителей, что гробят свое здоровье, чтобы быть на высоте, вкалывать изо всех сил, заботиться о них. В этой башне я могу вам найти полсотни мудаков, которых описывает Родрик, но наскребу и полсотни других – тех, кто знает, как глубоко телевидение проникает в дома людей, в их личное пространство, насколько оно обладает силой сопровождать, объединять, даже исцелять… Эти люди наживают себе язвы, если программа не на высоте.

Он произнес свою тираду с пафосом.

Шарлен никогда не думала, что он настолько увлечен работой. В глубине души она сомневалась, что соотношение действительно пятьдесят на пятьдесят, но тут ей трудно было сохранять объективность.

Спроси мое мнение, и я нарисую тебе еще более ужасающую картину оппортунистического и циничного мира информации и телевидения.

На этом этапе она уже не была полностью защищена от своих эмоций, от мнений других, от их взглядов.

Я должна взять себя в руки. До конца еще далеко.

Она посмотрела на экраны режиссерской. Невозмутимый Кратос терпеливо ждал. Неужели он заснул? Это невозможно было определить по его маске, нельзя было разглядеть его глаза за поляризованной пленкой, как за стеклами солнцезащитных очков.

– Короче, как везде, – заключил Натэ.

– Да, только хуже! – настаивал Родрик.

И вот тогда Поль сорвался. Не в силах больше сдерживаться, он обратился к Кратосу:

– Отпустите хотя бы мою дочь. Я отдам вам все, что у меня есть. Обещаю вам трибуну в прайм-тайм, когда вы окажетесь на другом конце света. Это возможно, знаете, – журналисты не предают свои источники. Посмотрите на Мерина, Спаджари или бен Ладена[38]. Они скрывались, но смогли дать интервью и…

– Заткнись.

– Насилие не единственный вариант.

Кратос раздраженно покачал головой и поднес оружие к лицу Поля, который, несмотря ни на что, продолжил:

– Я прошу вас взглянуть на это с определенной высоты.

– А я прошу тебя заткнуться.

– Вы сосредоточены на одной и той же картине, но, если бы вы могли подняться выше, получить панорамное видение того, что мы переживаем, вы бы взглянули на вещи иначе, честное слово.

– Сиди тихо! Психолог из тебя дерьмовый.

В режиссерской вскочил на ноги татуированный Дан.

– Что он только что сказал? – воскликнул он.

Шарлен тоже догадалась. Она слишком хорошо знала Поля и заметила этот несвойственный ему стиль речи, а вдобавок слишком хорошо знала жизнь режиссерской и не могла пропустить подсказки, которые он подкинул.

– Он обращается к нам, – расшифровала она. – Он просит нас взглянуть с высоты, в панораме. Марван, камера на потолке!

– Она выключена, но может получиться включить ее отсюда, подождите.

Панорамную камеру обычно не использовали – ее установили для съемки стола сверху в финальных титрах. Такой ракурс оказался слишком эффектным, слишком киношным для традиционного выпуска новостей. Планировалось в скором времени ее вообще демонтировать.

– Готово, экран восемь, переключаю на основной, – предупредил Марван.

Тем временем Поль настаивал, но Кратос его прервал:

– Что ты можешь мне предложить? Как ты переплюнешь пятьдесят миллионов и двенадцатичасовой прямой эфир на первом канале Европы?

– Нужно вместе покопаться в ваших мотивах, одновременно эгоистичных и бунтарских, в вашем стремлении к переменам. И тогда мы могли бы выйти за рамки нашего плоского, горизонтального видения того, что вы делаете, перейти на высший план, который проливает свет на ваши истинные намерения.

На изображении, снятом с потолка, они видели Кратоса и Поля сверху, но это давало не больше информации, чем на фронтальном ракурсе, и скорее даже дезориентировало: виднелись верхушка балаклавы и шевелюра Поля.

Но Шарлен заметила, что Поль делает какие-то движения свободной левой рукой, не скованной скотчем и банданой.

– Можешь увеличить? – спросила она.

Марван выполнил: он тоже обратил внимание на руку Поля. Едва заметные движения – рука лежала на выдвижной полке под стеклянным столом, где хранилась клавиатура.

Поль не мог нажимать на клавиши: услышит Кратос или отреагирует компьютер. Пальцы ведущего скользили от одной буквы к другой, зависая над ними, но не касаясь. Он медленно указывал на согласные и гласные, даже на пробел, чтобы обозначить, что между словами есть пропуск.

Он писал им невидимое сообщение.