А что, если просто все забыть? Или допустить, что человек способен на безрассудство? А если вообще простить? Она кипела от возмущения. Высказала матери все, что думает, и в ярости швырнула трубку.

Но очень скоро гнев уступил место грусти. Да, она облажалась. Однажды вечером рухнула в пропасть своих личных бед. И что с того? Это уже далеко позади!

Шарлен справилась со всем за два года, абсолютно со всем.

Все началось давно – с профессиональных разочарований, с окончательной утраты подростковой наивности и идеализма. В ее душе прорвалась первая плотина и словно затопила важную часть ее сознания. Она поняла, что журналистика совсем не то, что она рисовала себе в мечтах: между реальностью и поисками истины любой ценой (так она себе представляла) и воздействием на общество – ее собственным и профессии в целом – лежала целая бездна. Бесспорно, СМИ способствуют формированию общественного мнения – но в этом-то и вся беда!

Политизация и игра влияний, управлявшие этим грандиозным балаганом, не были результатом заговора, как можно предположить, – в действительности все оказалось намного коварнее, чем она воображала. СМИ принадлежали холдингам с миллиардными оборотами, чьи экономические, стратегические, а иногда и идеологические интересы подавляли любое стремление к справедливости и установки личной этики. Нет, Шарлен ничего не изменит в этом мире. Она будет лишь частью огромного механизма, на который невозможно воздействовать. В этом она никогда не обманывалась, еще студенткой готовилась к этому, но, конечно, не к такой непреодолимой инертности. И все-таки она надеялась стать каплей, которая точит этот камень; главное – начать, а там… видно будет.

Только вот это никого не интересовало.

Во всяком случае, точно не «массы» – большое число граждан, которые своими действиями и выбором могли бы что-то сдвинуть с мертвой точки. А если остается лишь горстка бунтарей и недовольных, где тогда проходит граница между сопротивлением системе и тиранией? И хотя Шарлен была уверена в обоснованности своих взглядов, имела ли она право навязывать их большинству? Я мыслю, следовательно я права? Декартовская формула на сталинский манер ради блага этих убогих кретинов, которые сами ни на что не способны, а значит, и в счет не шли? Где же тогда демократия, свобода воли? Выходит, генеральный директор «Медиаплекса» права, когда утверждает, что ее империя лишь отвечает на запросы народа. Именно народ голосует пультом, зависая на одном канале или проскакивая другой. Переключение каналов – это политический акт. Выражение наших потребностей, желаний, которые мы предъявляем. Несправедливо критиковать передачу за убогость дебатов или легковесность содержания, если у нее есть своя аудитория. Разве не сам народ проголосовал за то, чтобы таких передач было больше? Пока существует альтернативная программа, каждый волен смотреть то, что хочет, а рейтинги говорили сами за себя.

На своем уровне, в информационной сфере, Шарлен лицом к лицу сталкивалась с реальностью. Первые годы журналистской работы она преуспевала, создавая контент, отслеживая факты, находя нечто особенное – удачный ракурс, хорошего собеседника для интервью, правильный тон. Но то, что нравилось зрителям, было отвратительным. Бульварным. Именно этого требовала от нее редакция – всегда еще мрачнее, еще жестче.

Шарлен на это пожаловалась, и тогдашний главный редактор вызвал ее к себе в кабинет.

– Если тебе не нравится отвечать на запросы публики, меняй работу, Шарли, – холодно сказал он, глядя поверх своих очочков в металлической оправе. – И если попытаешься устроиться на другой канал, ничего не изменится – везде будет одно и то же. Знаешь почему? Потому что мы только реагируем на спрос.

– Это чушь, это редакционная политика, которую мы себе установили и могли бы изменить!

– Ах вот оно что? А почему, как тебе кажется, все новостные каналы занимают одну и ту же нишу? И кормят своих телезрителей одним и тем же типом новостей? Было бы так здорово выделиться среди конкурентов! И как это мы раньше не подумали об этом до тебя? – Он не спеша снял очки и, пристально глядя на нее, продолжил: – Это именно то, чего они от нас требуют. При помощи своих пультов люди приказывают нам накачать их дозой какой-то гнусности. А иначе знаешь, что они сделают? Они воспользуются своей властью, той, что у них в руках, и переключатся на другой канал, который дает им то, чего они жаждут.

– Ты циник…

– А ты наивная дурочка. Ну ладно. Назови мне хоть один новостной канал, который показывает хорошие новости, предлагает набор позитивных тем, поднимающих настроение, хоть один канал, где превалирует приятная, радостная информация? Хоть один – во всей стране. Ладно, так и быть, один канал во всей Европе! Вперед! Тебе известен такой чудо-канал? Нет? Потому что его нет в природе. И знаешь почему? Потому что это никого не интересует.

– Надо хотя бы сперва попробовать…

– Ты что, с луны свалилась, детка? Это уже все перепробовано, во всех видах, и держись крепко – у меня новость, от которой ты охренеешь: это вообще никак не работает. Никто не смотрит. Ни один человек. Люди переключаются на каналы, которые без передышки крутят трагедии и драмы. А знаешь почему? Потому что люди боятся. Эта чертова цивилизация живет в страхе. В страхе все потерять. Они боятся, что все вот-вот рухнет или просто у них самих дела пойдут хуже. А еще потому, что людям плохо. Так они подпитывают свой страх и внушают себе, что, если кому-то еще хуже, чем им, возможно, их собственные дела идут не так уж хреново. Наша работа – отвечать на запросы, которые люди нам посылают своими пультами. И затыкать дыры, пока все не рухнуло ко всем чертям.

Он снова надел очки и добавил, на сей раз снова повернувшись к экрану:

– И не думай, что я так говорю, чтобы успокоить свою совесть. Я часть системы, простой исполнитель и стараюсь работать как можно лучше. Обвинять нас в том, что мы торгуем чернухой, формируем общество, склонное к депрессии, можно, только если забыть, кто здесь командует, а ведь это как раз те, кто решает, смотреть нас или нет. Это они всем правят. Они приказывают. Переключить канал или остаться у экрана – вот где настоящая власть. И у французов она есть.

Шарлен долго не могла прийти в себя после его слов.

Неделю спустя главред снова ее вызвал:

– Отстраняю тебя от репортажей. Ты больше не в деле.

Шарлен даже не хватило сил возразить.

– Ты блестяще работаешь, Шарли, – добавил он. – Быстро соображаешь, находишь решения, на тебя можно положиться. Но репортажи с места происшествий – не твое. Заместителем я тебя тоже не возьму, у тебя нет понимания, что именно нужно выпускать в эфир. А вот выпускающий редактор – как тебе? С ростом аудитории и количества программ мне нужно расширить штат. Ты будешь даже не столько заниматься редактурой, сколько руководить командами. Работа в темпе прямого эфира как будто просто создана для тебя.

Такой важный пост в редакции новостного канала в ее возрасте – это назначение полностью поглотило ее на какое-то время, бешеный ритм не позволял задавать лишние вопросы. Она не забыла слова главного редактора, но находила для себя мелкие ежедневные компромиссы, делая вид, что по-прежнему во все это верит. Она повторяла себе, что, хотя им не удается сделать мир лучше, показать его богатства, по крайней мере то, что они делают, они делают хорошо, стараются информировать как можно полнее, быстрее и доходчивее, даже если иногда слишком зацикливаются на негативе.

Так она протянула год, потом внезапно умер отец, с которым они были очень близки. Инфаркт. Шок. Шарлен держалась, ушла с головой в работу, а через полгода обнаружила, что ее парень ей изменяет. «Тебя никогда нет дома, Шарли! Ты поздно приходишь, дома тоже вкалываешь, рано уезжаешь, мы вообще не трахаемся, так чему ты удивляешься?» Эта фраза никогда не выветрится у нее из головы.

Это была последняя капля в том океане, в котором она тонула, боясь себе в этом признаться.

Алкоголь. Много. Слишком много. Лекарства. Много. Слишком много.

Ее нашла консьержка, когда позвонили с работы, встревоженные отсутствием сотрудницы, которая никогда не опаздывала, не пропустила ни единого дня, даже если болела. Она была на волосок от смерти. И самое ужасное во всем этом – лежа на больничной койке, она не радовалась, что выжила. Тогда Шарлен отложила все дела, чтобы разобраться в себе. Кто она на самом деле? Чего хочет добиться в этом нестабильном обществе? Что чувствует? Две недели в доме отдыха, как деликатно называли это заведение, затем еще две в Альпах, в прекрасной долине. Чтобы восстановить силы. Чтобы найти ответы.

Правда заключалась в том, что у Шарлен их не было. Живешь не по списку очевидных истин. Шарлен принадлежала к тем людям, для которых они были не очевидны. Только сомнения.

Бесспорно, она была отличным профессионалом, и нескончаемая работа приносила ей облегчение. Там она была на своем месте. Пока что.

Она вернулась в кресло выпускающего редактора и стала делать то, что умела лучше всего: исполнять свои обязанности. Там она что-то собой представляла. Она быстро завоевала репутацию, и пять месяцев спустя, всего в тридцать лет, «Медиаплекс» взял ее на работу, причем сразу в элитное подразделение: выпуск новостей в 20:00 на «МД1».

А между тем она просто попыталась свести счеты с жизнью.

Уже два долгих года она занимала высокую должность в сверкающей башне, была частью «Цирка», – два с половиной года с момента ее неудавшейся попытки самоубийства. Она не переносила, когда мать заводила разговор о том периоде жизни. Потому что, по сути, это напоминало о ее жизненном фиаско.

Шарлен не знала, кто она такая, чего хочет, и, чтобы не задавать себе лишних вопросов, глушила себя работой.

И все же голос разума иногда нашептывал по вечерам, стоило опустить голову на подушку: настанет день, когда ты больше не сможешь выкручиваться.

Шарлен схватила рюкзак и достала хромированную таблетницу отца. В ней лежали ее таблетки ксанакса[5]. Не сейчас. Она успеет принять их до выпуска в 20:00, а сейчас разве что одну – просто приглушить тревогу, легко начать день.

Не слишком много думать о себе.

Завибрировал телефон. Лорен, вторая помощница главного редактора. Шарлен вздохнула, сглотнула слюну, прочитала ее сообщение и повернулась к Родрику:

– Лорен лежит пластом, подхватила ковид.

– Черт побери! Чую, денек будет веселым.

Он уже поворачивался к своему первому заму, Дану (настоящее имя Даниэль, старомодное имя, как он сам говорил, и, возможно, поэтому покрыл себя татуировками от шеи до кончиков пальцев – такое в редакции встречаешь крайне редко): нужно было распределить дополнительную нагрузку, но в этот момент с другого конца зала раздался знакомый голос:

– Надеюсь, что нет!

Вошел Поль Даки-Ферран в своем обычном дневном прикиде – льняные брюки и жилет. Он излучал такую харизму, что даже менялось освещение вокруг него: он словно притягивал к себе самые яркие лучи. Вот что значит быть убежденным, иногда не без зависти думала Шарлен.

Сообщение Лорен и появление звезды канала возымели положительный эффект – вывели ее из мрачных раздумий. В служебной почте скопилась куча писем. Ей было чем заняться, поэтому она сунула таблетницу в карман джинсов. Шарлен уже давно дала себе слово, что выбросит все лекарства, но никак не могла решиться. Может, наконец настал подходящий момент?

Поль хлопнул в ладоши, обращаясь ко всей «Арене звезд»:

– Пусть этот понедельник будет не хуже обычных, согласны? Тогда за работу!

И он дружески подмигнул Шарлен, прежде чем проследовать в свой кабинет.