Начальник службы безопасности «Медиаплекса» Филипп Роже, бывший полицейский из бригады поиска и реагирования, с бритой головой и пятидневной щетиной, следил за Шарлен, сидевшей во втором ряду на месте главного редактора. В его глазах не было ни враждебности, ни мягкости, только холодная оценка того, насколько эта девушка может навредить компании. Что она расскажет об этой безумной ночи? Будет ли разоблачать бесчеловечный цинизм канала? Ведь она так возмущалась каналом «МД1», который пренебрег жизнью своего звездного ведущего! Пойдет ли она болтать об этом на других каналах?

О ходе его размышлений Шарлен догадалась, даже стоя к нему спиной. Не оставалось сомнений, что после их стычки Ирен Хачатурян будет жаждать мщения, а Филипп Роже либо заставит Шарлен молчать, либо разработает стратегию дезинформации. Начнет клеветать и распространять слухи, что якобы она всегда была никудышной журналисткой и это просто речи озлобленной неудачницы…

Только я уйду сама, придурок! Не доставлю вам удовольствия меня уволить.

Она будет скучать по своим ритуалам. Круассан и тройной кофе по утрам. Поездки на велосипеде до первых зимних морозов. И конечно, ей будет недоставать ответственности, которую предполагала ее работа. Но по каналу скучать не будет. Нет. И уж точно не по Белой Даме и ее мрачному прихвостню.

Столько крови.

Шарлен закрыла глаза и глубоко вздохнула, словно пытаясь подавить острую боль. Перед глазами мелькали картины с мертвым Луиджи. Странная рана над бровью. Как переполненный стакан.

Она машинально достала хромированную таблетницу отца из кармана джинсов и сжала в руке. Ксанакс бы ей помог. Нет. Я не могу позволить себе отупеть.

Она стиснула зубы. Нужно подумать о чем-то другом, сосредоточиться на настоящем. О чем она думала? Ах да, уйти с «МД1».

Зато по нескольким коллегам она точно будет скучать.

По Дану, по его поразительному интеллекту, всегда категоричным суждениям и рассказам об отдыхе на солнце на далеких островах, о его победах – как на сёрфе на крутых волнах, так и в барах по вечерам. По старомодному Родрику, этой смеси журналистики старой школы и современного прагматизма в его умении адаптироваться к подаче информации, которую требовал канал, по его винтажному стилю, жилетам и прическе безумного профессора, по его рассказам о проблемах с детьми-подростками, с женой, которой надоело мириться с его постоянными отлучками… Да, по ним она будет скучать. Да и по Лорен. Эта вечная старая дева, которая тоже обожала все винтажное, но при этом была в курсе всего современного, левее Меланшона[34] в дни политического воодушевления, восхваляла борьбу народа с капиталом, но при этом занимала высокий пост в самой критикуемой французской компании. Она была воплощением постоянных противоречий и твердила, что истинная интеллектуальная свобода – это возможность противоречить самой себе. Порой она могла раздражать, но в глубине души Шарлен находила ее трогательной и предельно одинокой. Они с ней были чем-то похожи. Лорен пришла в редакцию всего год назад, они не успели подружиться. То, что с ней случилось, было ужасно.

Шарлен окинула взглядом зал. О Марване Жибране она почти ничего не знала, кроме того, что он говорил только о еде, дорогих ресторанах и часах, которые коллекционировал, – эти темы мало вдохновляли Шарлен, его потеря не будет большой утратой в ее жизни. Боб – само воплощение скромности, где-то под шестьдесят, но, казалось, он работал здесь всегда, слился со студийными стенами. У него было красноватое от купероза лицо, и многие думали, что именно поэтому его прозвали Губка Боб. Шарлен помнила, как он однажды признался ей, что не употребляет алкоголь, а зовут его Робер (американское сокращение – Боб) и что когда-то, в самом начале эры наушников, ему пришлось вырезать кусок губки и обернуть слишком маленький наушник, чтобы тот лучше держался. Так родилась легенда. Да, по нему, по его добродушию она будет скучать.

Симон – призрак режиссерской. Никто толком не знал, кто он такой, чего он хочет и…

Поджарый мускулистый парень в черной толстовке спустился по проходу вдоль рядов и подошел к капитану Остену. Шарлен узнала подполковника Люку Фризбура, командира силовиков. Она немного путалась в ролях военных, но ей казалось, что именно Фризбур обеспечивает связь между оперативниками на месте и старшими офицерами. Эти двое о чем-то серьезно заговорили, и Шарлен навострила уши.

– Его оружие идентифицировано? – спросил Фризбур.

– Да, Попо из команды четыре рассмотрел в прицел, когда они были на позиции. «Глок – двадцать шесть» четвертого поколения.

– Точно?

– Если уж Попо ошибется, то нельзя доверять ни одному оружейнику.

– Какая емкость?

– Десять патронов.

– Он выстрелил один раз в камеру, еще раз в стену, три снаряда в прожекторы и один выстрел в заложника. Значит, у него осталось четыре патрона.

– Мы следим, перезаряжает ли он, – сообщил Остен, показывая на стену экранов. – Пока ни разу. Было бы неплохо, если бы он остался с четырьмя патронами. А в Булони что?

– Антитеррористы пытаются вести переговоры с Демосом, но тот ничего не желает слушать, отказывается от любого общения, – ответил командир силовой группы.

– Установлен визуальный контакт?

– Нет, в этом-то и проблема. Переговоры нужны, чтобы войти в особняк, но эти двое укрепились в глубине дома, на кухне. Окон там нет, а раздвижные двери внутри они закрыли, чтобы полностью изолироваться. Вообще нет угла для выстрела.

– А штурм с подрывом стены?

– Непростой вопрос. Дом недавно переделан внутри, улучшена изоляция. Антитеррористы пока не смогли получить информацию о составе стен, но, вероятно, там несколько материалов. Сложно гарантировать, что удастся открыть, взорвав стену.

Капитан Остен недовольно скривил губы:

– Если мы начнем штурм здесь, в студии, ребята в Булони не успеют нейтрализовать свои цели одновременно с нами. А нарушить синхрон мы не можем из-за прямого эфира.

– Они сообщат, сколько пройдет времени между стартом и поражением целей.

Остен заявил категоричным тоном:

– Взламывать доступы и пересекать дом, не убедившись, что на пути нет ловушек? Это займет вечность. Мы проиграем. Единственный выход – рубить эфир.

– Спецсредства работают над глушением телефона Кратоса, антитеррористы сделают то же самое, но этого недостаточно. Будут потери.

Остен раздраженно вздохнул. Затем, увидев на одном из мониторов режиссерской заложников в студии, спросил:

– Как там женщины Поля?

– Обе держатся. Демос дает им пить, на «Фейсбук лайв» видно, что он заботится о них.

– Никакого насилия?

– Нет, прямого насилия нет.

Шарлен поняла, что они хотят понять, способен ли Демос перейти к действию. Сможет ли он, если придется, убить заложниц? Затем она вспомнила, что говорил Янис об экстремальных ситуациях, о туннельном зрении. Никто не может предсказать, какой будет реакция Демоса или Кратоса в состоянии стресса, и Кратос это доказал – в порыве ярости в любой момент он может пойти на самое крайнее насилие.

Она снова и снова видела перед глазами кровь.

Потом опустила голову, зажмурилась и попыталась отогнать от себя ужасные образы, которые упорно возникали в сознании.

Она вздрогнула, услышав голос Кратоса. Все в режиссерской мгновенно замолчали.

– Сейчас два часа. Пора объяснить, чего я от вас жду.

Шарлен обвела взглядом помещение в поисках Яниса, но тот еще не вернулся.

Она тяжело задышала.

Она не чувствовала себя способной вести переговоры, когда его не было рядом. Ни после конфронтации с Кратосом, ни после того, как вытащила труп Луиджи с площадки… Противостояние с зеркальной маской сделало это безумие слишком реальным. В маске Шарлен увидела себя. Себя и свою вину. Себя и свои изъяны. Себя, склонную к суициду. Переговорщицу смерти, способную выторговать только пулю для Луиджи.

Прекрати, это неправда!

Она сжала кулаки. Нельзя, чтобы ее захлестнуло с головой. После всего, что произошло, сейчас не время сдаваться. Она должна остаться на месте, держаться до конца.

Но к горлу подкатывал комок, а в пальцах бегали мурашки.

Если сейчас Кратос обратится к ней, он сожрет ее живьем. Она все провалит.

Черт, Янис, где ты?

– Шарли, моя милая Шарли, я больше не слышу твой чудный голос в своей голове.

Остен, остальные военные и сотрудники канала воззрились на нее.

Они ждали, что она заговорит.