Полночь.

Новый день в сердце ночи.

Вся Франция знала, что Кратос собирается говорить. В прямом эфире. Восемнадцать часов по Нью-Йорку, идеальное время для вечерних новостей. Шесть часов утра в Шанхае и семь в Токио, как раз перед началом рабочего дня.

Захватчик заложников в теленовостях с обещанным заявлением, пистолет у виска национальной звезды – ну как упустить такую удачу? Предоставить ему мировую трибуну, а для телеканала получить захватывающую интригу без всяких затрат, гарантию заоблачных рейтингов и грандиозной прибыли от рекламы.

Черная фигура с зеркальным лицом сидела рядом с Полем Даки-Ферраном, у которого от страха все-таки начала проступать испарина. Черный человек держал в одной руке пистолет, а в другой лист бумаги, глядя прямо в главную камеру.

Он смотрел в глаза народу, а народ должен был видеть свое отражение в его зеркальном лице.

Как только на табло часов на площадке показались одни нули, зазвучал его искусственный голос. Новое начало. Никаких цифр, только пустота, единственный момент ежедневного отсчета вне времени. Свободная зона.

– Мы, граждане наших наций, лжем сами себе. Мы научились жить в таком комфорте, что привыкли требовать, вместо того чтобы созидать. Мы не слушаем, потому что считаем, что и так все знаем. Мы не действуем – мы надеемся.

Он сделал первую паузу, как и всякий раз, когда хотел, чтобы его слова достигли аудитории. Он держался идеально прямо.

– Мы потребители, мы хотим. Нами движут желания и зависть. Мы предпочитаем общаться виртуально, скоро мы будем проводить больше времени в Интернете и соцсетях, чем в собственной жизни, стараясь совершать что-то реальное. И что же мы извлекли из этой новой жизни? Из обычаев и привычек этого зарождающегося двадцать первого века?

Обиду.

Горечь.

Гнев.

Кратос варьировал темп и паузы, подчеркивал то, что считал важным. Его маска обращалась то к странице, которую он читал, то к камере.

– Попробуйте возразить мне, что народ не возмущается этой системой, тем, что мы считаем несправедливостью, асимметрией власти… Большая пятерка – «Гугл», «Амазон», «Фейсбук», «Эппл», «Майкрософт» кристаллизуют наши тревоги, а скоро появятся новые. И та же история с нашими правительствами. Они бездействуют, когда нужно защищать наше будущее перед лицом экологической угрозы. Все решают деньги. Попробуйте возразить мне, что вы не чувствуете, как нами завладевают эти страхи, что не они определяют глубинные процессы нашего общества и формируют наши реакции. – Кратос положил свой лист и указал на камеру обличающим жестом. – Вы ответственны за каждый из этих эксцессов. За эти сбои. Все вы. Я. Мы. Сообща. Пора прекратить это коллективное лицемерие и взглянуть на себя в зеркало. Задать себе честные вопросы. Сказать себе правду.

Поль отшатнулся, словно его напугала мощь этого синтезированного голоса. У него, привычного к публичности, на лбу выступила испарина, чего с ним никогда не случалось в эфире.

– Мы перекладываем вину на других. Слишком давно и долго, – продолжал Кратос. – Мы твердим одну и ту же мантру: «Ничего больше не работает!» Но никогда сами не несем за это ответственности. Знаете почему? Потому что мы не хотим принимать реальность – мы хотим получить то, что не готовы делать сами, поэтому обвиняем других. Так проще. Я не говорю о горстке истинных активистов, которые полностью изменили свой образ жизни, – я говорю о нас, о массе, о тех, у кого есть власть… Мы жалуемся на могущество большой пятерки, но кто вознес их туда? Разве хоть одна из этих компаний что-то украла или навязывала нам свои услуги насильно? Их сверхмощь – результат наших желаний, наших покупок, нашего каждодневного выбора. Мы сами решили использовать их, отдавать им наше время, наш труд, наши деньги. Сильные мира сего сильны потому, что мы сообща позволили им получить этот статус. Мы пользуемся их услугами, это наш выбор… Мы – потребпроизводители.

Кратос оживленно жестикулировал, пожимал плечами, его маска все быстрее перемещалась от текста к камере, а иногда к Полю.

– Если бы мы все дружно отреагировали и все как один отказались от такого поведения, ни одна из ныне сверхмощных компаний не смогла бы достичь такого уровня власти. Но это было удобно. Это было легко. Это было занимательно. Если так делают все, значит можно и мне? И к тому же мне этого хотелось… Теперь нужно это признать. Мы несем ответственность. Было бы по-детски наивно обвинять компанию в том, что она создает то, ради чего была основана, и при этом не отдавать себе отчета, что они преуспевают только потому, что мы ими пользуемся.

В режиссерской царила почти благоговейная тишина. Все слушали, и Шарлен гадала, происходит ли сейчас то же самое во всех домах страны.

Кратос продолжал свою обличительную речь властным тоном, направляя зеркало маски на всех вместе и на каждого в отдельности:

– А политика? Та самая пресловутая политика, которая так нас раздражает и раскалывает общество. Разве у нас нет права голосовать? Большинство из нас все еще живет при настоящей демократии, где наши голоса имеют значение, где наши голоса решают, кто будет нами править. Мы жалуемся на любое решение правительства, потому что хотим новизны, но ненавидим перемены. Потому что мы упрекаем политиков в отсутствии легитимности, хотя их избрала именно наша хваленая демократия. Следует ли менять правила, чтобы удовлетворить наше вечное недовольство? Какой ценой? Ценой демократии? Ценой наших свобод?.. Мы требуем, чтобы они спасли нас от наших поступков, от нас самих, но отказываемся это признать. Потому что хотим, чтобы они дали нам то, чего у них больше нет. Мы осуждаем рост экстремизма, не признавая, что это – результат наших голосов, то есть выбора масс. А массы – это мы сами. В наших силах повлиять на эти массы, начав с себя, сказав себе правду, а затем попытаться убедить окружающих. Масса – это подвижная сила, которая питается только энергией каждого из нас… Она – зеркало наших действий.

Поль казался ошеломленным, он приоткрыл рот, словно не мог поверить в этот цирк, – неужели все это насилие против него и его семьи оправдывается лишь этими банальными словами?

Кратос медленно, почти торжественно поднялся:

– Так давайте же прекратим лицемерить, когда говорим, что виновен кто-то другой. Зададимся вопросом о нашем потребительском выборе, о жертвах, которые мы готовы принести ради других, о наших личных интересах, которые мы предпочитаем защищать любой ценой, и перестанем закрывать глаза, постоянно перекладывая вину на других, подальше от себя… Мы все несем свою долю ответственности.

Вот оно, подумала Шарлен в некоторой растерянности. Она видела вокруг недоуменные взгляды. Всех мучил один и тот же вопрос: зачем это выступление? Кратос требовал денег, тогда с какой целью он завел эту явно заранее подготовленную политическую тираду? После его речи не оставалось сомнений, что он не только написал свое воззвание, но и без конца репетировал, пока не выучил почти наизусть. Он не декламировал, а провозглашал убедительно и уверенно.

Или грозно.

В режиссерской гремел искаженный голос:

– Все вместе мы мечтаем о лучшем мире. Но это лишь мечта, потому что мы отказываемся за нее платить. Мы превратились в избалованных, безответственных детей, которые обвиняют других, потому что не хотим принимать реальность, ведь для любого из нас это означало бы действовать в соответствии с идеалами, которые мы проповедуем. Мы не хотим жертвовать собственным комфортом, своими привычками. Мы требуем более экологичного мира для себя и своих детей, но кто из нас полностью изменил свое поведение, свое потребление, чтобы поддержать это стремление к переменам? Авиаперевозки неуклонно растут, использование пластика никогда еще не было таким высоким, мы высасываем энергию для наших планшетов, наших телефонов, в которые предпочитаем смотреть вместо того, чтобы смотреть друг на друга, мы тратим энергию для работы Интернета, не заботясь о глобальном потеплении! Мы прячемся за намерениями, проектами! Мы указываем пальцем на крупных промышленников, в первую очередь из большой пятерки, но продолжаем расширять их компании своими покупками, пользуемся их услугами, материальными или виртуальными! Мы ругаем телепрограммы, которые считаем отупляющими, но смотрим их в таком количестве, что делаем их легитимными и прибыльными, в то время как культурные инициативы не добиваются успеха! Мы отвергаем все усилия, которых требуют наши правительства, и кричим о манипуляциях, хотя сами избрали этих правителей!

Зачем он это делает? – не могла успокоиться Шарлен.

– Он часто повторяется, – подумал вслух Дан. – Это не так структурировано, как сатира политического активиста, – это пахнет бунтом обычного гражданина, вам не кажется?

Но ему никто не ответил. Режиссерская буквально гудела от нервного напряжения, а Кратос перед камерой все больше распалялся:

– Есть наши слова. И есть наши дела. И между ними – бездонная пропасть, которая нас разрушает. Мы сами создали этот разрыв, чтобы защитить свою незапятнанную совесть, чтобы не смотреть правде в глаза… Но этот разрыв увеличился. Он грозит поглотить нас, разрушить наше общество.

Капитан Остен не отрывал глаз от экранов режиссерской и одновременно говорил, прижав к уху телефон, с генералом во дворце Матиньон, который следил за выступлением Кратоса. Ситуация становилась критической. Приказ прервать прямой эфир мог поступить в любой момент и повлечь за собой цепь ужасных последствий. У спецназа тогда не будет другого выбора – чтобы сохранить максимум жизней, следовало открыть огонь по Кратосу, а тем временем антитеррористическое подразделение начнет штурм виллы Даки-Феррана в Булони и попытается спасти двух женщин до того, как отреагируют захватчики. Слишком много «если» в слишком сжатые сроки.

Жертвы неизбежны.

От этой мысли у Шарлен участилось сердцебиение и подступила тошнота. Чувство вины угнетало ее. Чтобы его преодолеть, она должна была хотя бы попытаться поговорить с Кратосом, прямо в его наушник, приказать ему замолчать, пока еще это возможно.

Но она этого не сделала. Да и вряд ли Янис ей бы позволил.

Кратос перешел к последней части своего выступления:

– У нас есть выбор, он у нас всегда был, с начала этой новой эры. Выбор все сказать друг другу и, главное, действовать. Положить конец этой лицемерной и на самом деле разрушительной мечте и взглянуть на себя в зеркало. Чтобы действовать. Чтобы отказаться. Принять другой мир, менее легкий, не такой карикатурный и поверхностный. Но мир, который будет больше соответствовать нашим надеждам, нашим устремлениям. Но способны ли мы на это? Ты, телезритель, к кому обращены эти слова, – говорят ли они что-то тебе? Изменишь ли ты не только свои намерения, но и свое поведение? Или, снова забившись в свой кокон привычек и комфорта, будешь подыскивать предлог, находить себе оправдание и перекладывать вину на других, прежде чем в следующий раз возмущаться, что другие вместо тебя делают что-то не то?

Маска отражала свет и смотревший на нее черный глаз камеры. Человек ждал, словно на площадке могли вдруг раздаться миллионы ответов.

– А может быть, вы, как и я, потеряли всякую надежду? Я – Кратос, я – власть. Демос – это народ. Мы расколоты. Разделены. Завтра это общество сделает свой выбор, и разрыв между нами либо увеличится, либо, возможно, уменьшится. Демос будет ждать. Но Кратос будет действовать. Я воплощаю действие. Я – сила. Я – гнев. И я больше не верю в Демос. Я хочу заставить платить, поскольку только это имеет значение. Вот почему я хочу получить пятьдесят миллионов евро, будь они от империи «Медиаплекса», что для них капля в море, или от государства. Кратосу все равно, лишь бы деньги были выплачены. Я, Кратос, решил больше не верить в народ, и я провозглашаю право на восстание!

О нет. Шарлен сжалась за своим пультом. Только не это.

Она заметила, что капитан Остен наклонил голову. Слушает, что ему говорит генерал?

Кратос направил указательный палец на камеру, на зрителей. Внезапно он сменил тон и начал яростно и громко выкрикивать:

– Вы, где бы вы ни были! Если вы больше не верите в это общество, в его лицемерие, если вы убеждены, что от бесконечного ожидания перемен мы ничего хорошего не добьемся, потому что закоснели в своих шаблонах, погрязли в комфорте… Тогда выходите! Выходите и разрушайте все! Жгите! Выражайте свою ярость! Свой отказ от прогнившей цивилизации! Станьте как я, провозглашайте свою власть, берите! Действуйте ради себя! Забирайте силой то, что желаете! Ломайте наши дряхлые институты! Нашу порочную систему управления! Меняйте все! Чтобы из пепла вашего отчаяния возродился новый, лучший мир!

Он уже не говорил – он кричал.

Остен дал знак Натэ, что поступил приказ. Французское государство прерывает прямой эфир.

Все кончено.

Скоро останутся только порох и кровь.

Кратос продолжал орать, не подозревая о том, что происходит за его спиной:

– Если вы действительно верите, что СМИ коррумпированы, что политики играют с вами, тогда выходите и громите их офисы! Восстаньте!

Шарлен заметила, что Ирен стоит рядом с Симоном, оператором вещания, и в тот самый момент, когда Остен подтвердил своему заместителю, что они начинают атаку, поняла, что именно затевается.

– Канал не собирается прерывать трансляцию! – выкрикнула Шарлен. – Они покажут в прямом эфире, как вы его убиваете!

Майор Натэ передавал команду на открытие огня подразделениям спецназа. Остен жестом его остановил:

– Почему вы так думаете?

Шарлен указала на Ирен:

– Потому что она осталась в режиссерской.

Остен бросился к пульту вещания, прямо к Симону и Ирен Хачатурян, которая откинулась на спинку кресла.

– В любом случае последнее слово за финальным монтажом, – предупредила Шарлен.

– Велите им прервать прямой эфир! – закричал капитан, обращаясь к Ирен.

– А иначе вы меня застрелите?

– Это приказ правительства!

– Я не подчиняюсь ему напрямую, мы канал частный, а не государственный, пусть сами прерывают нашу трансляцию.

Ирен знала, что отключение эфира нельзя осуществить без предварительной подготовки и второпях, поэтому канал «МД1» мог вещать еще часами, прежде чем правительство силой добьется своего. Власть демократии уважает свободу слова.

Кратос вещал в напряженной тишине режиссерской:

– Все, кого возмущает равнодушие масс, их эгоизм, защита их привилегий, – давайте покончим с этой несправедливостью! Поменяем историю! Поменяем ход судьбы! Спасем человечество! Спасем нашу планету!

Затем внезапно его голос исказился, стал глуше – Поль Даки-Ферран столкнул микрофоны со стола и выкрикнул:

– СТОП!!!