Поль Даки-Ферран читал текст легко и профессионально, словно отрепетировал заранее. Его взгляд перемещался с бумаги на камеру в нужном ритме, чтобы донести смысл до каждого зрителя; он делал паузы именно там, где они должны быть, чтобы в памяти запечатлелись ключевые фразы, и продолжал читать без запинок:

– Дамы и господа, наш мир болен. Таков извечный цикл истории человечества – цивилизации возникают, достигают расцвета, а затем гибнут. Приходится констатировать, что наша цивилизация в Европе и Западном мире тоже рушится. Она отжила свое. Наша экономическая модель, основанная на постоянном росте, достигает апогея, и дальше возможен только спад. Эта безумная погоня за ростом любой ценой привела нас к прискорбной экологической ситуации, а наша зависимость от этого роста приведет к краху наших государств и омрачит будущее грядущих поколений. В этом состоянии неопределенности наши народы ищут прибежища в страхах, подогреваемых политиками-оппортунистами: страхе перед чужаками, страхе перемен, страхе перед открытостью…

В режиссерской Сеньон поморщился.

– Это политический захват заложников, – понял он.

– Чего, по-вашему, он потребует? – спросил Филипп Роже.

Сеньон только пожал плечами.

На экране Поль Даки-Ферран продолжал:

– Скоро наши правительства, погрязшие в долгах, не смогут больше финансировать государственную машину. Люди будут постоянно выходить протестовать на улицы – их будут толкать гнев, нужда, страх. По той же логике наши перепуганные лидеры за неимением других решений будут подавлять эти восстания силой. Конец близок, и он придет не извне, а как следствие наших страданий, нашего бунта, и прозвучит похоронным звоном системе. Тысячелетиями людьми правили страх войны, страх голода – люди боялись, что не сумеют прокормить семью, опасались эпидемий… Они не имели выбора, мирились со своей участью, своим классом, своим господином… Мы же выбирали сами и пользовались этим – мы жили в роскоши, которой даже не осознавали… Мы привыкли к излишней праздности, к иждивенчеству, к модели жизни, где нет справедливости, но все возможно, а ценности девальвированы. Мы жаловались на индивидуализм, не осознавая, что наш четко отлаженный быт работает так гладко лишь благодаря взаимозависимости всех наших коллективных усилий. Скоро протесты сломают эту модель, подточат этот невидимый цемент, и мы постепенно скатимся в хаос, предвещающий многовековые перемены. Мы были хозяевами планеты, а теперь мы будем служить другим народам, которые придут нам на смену, – так вращается колесо истории.

– К чему он клонит? – удивился Дан.

Шарлен следила за каждым словом, каждой интонацией Поля. Ее внимание было скорее приковано к нему, чем к содержанию текста. Он выглядел совершенно спокойным, и она ни секунды не сомневалась, что его слова напрямую и мгновенно найдут отклик у миллионов людей, сидящих перед экранами телевизоров.

Кратос встал у него за спиной, и его черный силуэт резко контрастировал с залитой светом студией.

– Поколения отдалились друг от друга, их разделяют различия во взглядах, в мотивации, – продолжал Поль. – Они видят мир совсем не так, как их предшественники. Но то, что произойдет сегодня вечером, без сомнения, вновь сплотит их – от молодых до самых старых. Все вы сидите сейчас передо мной – у телефонов, планшетов, экранов, – привлеченные возможностью стать свидетелями насилия, соблазном увидеть невиданное, обещанием невероятного зрелища. Всех вас объединяет одно болезненное желание: узнать, что случится в прямом эфире.

Поль сделал паузу, которую можно было бы назвать театральной, если бы продолжение не было столь чудовищным для него самого:

– А произойдет то, что я, Поль Даки-Ферран, я… – Поль споткнулся, облизал губы, перевел дух и произнес, не дожидаясь, чтобы Кратос велел ему продолжить: – Я, Поль Даки-Ферран, умру у вас на глазах. Потому что мы слепы. Потому что мы превратились в капризных, вечно недовольных существ, которые не желают понять, как им повезло, что они живут в почти свободном, почти справедливом, почти нормальном обществе, и от этого погибают. Я… Я умру, потому что…

Капитан Остен и его заместитель Натэ переглянулись. Остен нажал кнопку рации, чтобы предупредить свои команды:

– Всем приготовиться к операции. Команда один, вы входите. Команды два и три, контроль зон и готовность к подкреплению. Команда четыре, по приказу открываете огонь по цели.

Один за другим командиры доложили о готовности.

Спецназ не мог позволить Кратосу убить заложника. Они еще не успели занять нужные позиции, но, если необходимо наступать, они будут наступать.

Затем Остен обратился к Родрику и Симону:

– Вы отключаете трансляцию по моему сигналу.

– Но тогда он убьет Поля! – возразил Симон.

– Он в любом случае именно это и собирается сделать.

Шарлен прикрикнула ни них:

– Лучше послушайте, что говорит Поль!

Тот продолжал, контролируя дыхание с почти чрезмерным в подобных обстоятельствах профессионализмом. Кратос за его спиной напоминал тень смерти.

– …Я умру, потому что мы стремимся противостоять друг другу вместо того, чтобы объединиться и спасти то, что еще можно спасти. Я умру, потому что мы больше не хотим созидать сообща, а желаем лишь сражаться, и я стану символом безумного капитализма, символом тех, кто не разучился мыслить и, следовательно, уверен в своей правоте, тех, кто больше не желает слушать и слышать друг друга. Я умру, чтобы доказать вам, что вы правы в своем безразличии. Почему сегодня вечером нас собралось так много перед экранами, перед этим нацеленным на меня оружием? Разве оно угрожает вам напрямую? Нет. Жертва – это я. Вы сидите и смотрите на меня, чтобы увидеть, как я умру. Давайте зададимся вопросом, что это говорит о нас? О каждом из вас. Выключите ли вы экран после этих слов? Нет. Вы будете ждать, просто чтобы увидеть. В нашем мире в жертву приносят невидимых, но сегодня нож гильотины упадет при свете софитов – чтобы мы больше не могли прятаться за своими отговорками и отводить глаза. Сегодня вечером всем нам придется взглянуть в лицо правде. Нам необходимо осознать силу, которой обладаете вы, граждане-потребители.

Поль сделал паузу, чтобы справиться с эмоциями.

– Очень витиевато написано, – прокомментировал Дан в режиссерской. – Он неплохо подготовил свою речь…

Поль закончил:

– Я не умру, только если мы сообща сможем доказать тому, кто держит оружие у моего виска, что он ошибается. Что мы не эгоисты с промытыми мозгами. Что мы еще способны спасти чью-то жизнь, потому что верим в нее, в нас, в наше сообщество.

Поль остановился, читая следующие слова, будто сам с трудом в них верил. Он поднял глаза и произнес:

– Заставьте наше государство поставить жизнь превыше всего, и я буду жить. Сделайте так, чтобы наше правительство и мегакорпорация, на которую я работаю, вместе со своими страховщиками-капиталистами дали этому человеку – олицетворению нашей алчности и неумеренности – то, что он требует, и тогда я буду жить. У вас есть время до рассвета.

В режиссерской все не отрывали взгляда от губ Поля, ожидая конкретного финального требования.

– Дайте ему пятьдесят миллионов евро, и я буду жить.

После этих слов Кратос резко дернул провод микрофона, вырвав его из рук Поля, и с такой силой вдавил дуло пистолета в его висок, что Поль согнулся, морщась от боли и страха.

Зеркальная маска повернулась к камере.

Бросая ей вызов.