Я выкладываю своего мунплюма последним, одаривая четырех разъяренных мужчин такой широкой улыбкой, что болят щеки.

– Я вам всем еще не надоела?

Октимар обхватывает своими щупальцами гору золота, которая весит больше, чем я, и подтаскивает ее ко мне.

Курительная трубка пересекает стол, заставляя мою последнюю выигрышную партию разлететься во всем ее великолепии. Бросивший трубку мужчина вскакивает на ноги и с рычанием выбегает из-за стола в развевающемся черно-золотом облаке ткани.

– Продолжай тренироваться! – кричу я ему вслед, складывая свои монеты в стопки и одаривая трех оставшихся самцов еще одной улыбкой, которая мало помогает смягчить их враждебные взгляды. – Еще раздачу? Я приму услуги, если у вас не осталось золота. Или ваши маски. Они выглядят тяжелыми.

Не говоря уже о том, как бы мне понравилось увидеть лица тех, с кого я сбила спесь несколькими блестяще сыгранными партиями, заработав достаточно золота, чтобы не только немедленно расплатиться с Пироком – с процентами, – но и купить небольшую деревню. А может, и владение очарованным молтенмау до конца жизни. Или на время, которого хватит, чтобы поохотиться на Рекка Жароса, пока у меня не появится возможность скормить ему его собственные внутренности.

– Если только вам не нужно время, чтобы укрепить ваше пошатнувшееся эго? – спрашиваю я, хлопая ресницами.

Воздух становится плотным.

Нагревается.

Мужчины за столом встают так резко, что их стулья скользят по льду. Все трое поворачиваются к выходу и кланяются в пояс, задерживаясь в этой позе на долгий, напряженный момент.

Достаточно долгий, чтобы я поняла: у нас гость.

Посмотрев налево, я вижу внушительного мужчину, загородившего выход, и мое тело реагирует немедленно: сердце начинает биться учащенно, в животе будто взлетает стайка трепещущих огневок.

Каан – воплощение мужественности в коричневых штанах и кожаной тунике, украшенной бронзовыми чешуйками саберсайта, которые подчеркивают его широкие плечи. Обнаженные руки скрещены, бледные шрамы резко выделяются на фоне смуглой кожи.

Губы сложены в суровую линию, простая бронзовая маска скрывает верхнюю половину лица, но, несмотря на это, пронзительный взгляд его пылающих глаз притягивает меня.

Лишает дыхания.

Голову Каана венчает бронзовая корона, похожая на металлический венок, который, возможно, когда-то тянулся к небу восемью острыми пиками, а теперь местами оплавлен – словно попал в пламя дракона и едва не сгорел. Маска почти сливается с короной.

Подчеркивает ее.

Каан идет к столу, мускулистые бедра напрягаются при каждом решительном движении вперед, стук ботинок повторяет ритм моего бешено колотящегося сердца. Он удерживает мой взгляд, и мне кажется, что это Райган пробирается сквозь пещеру, словно сдвигая горный хребет. Все мышцы моего тела напрягаются, готовые противостоять ему, его давлению на меня.

Наконец, прервав наш зрительный контакт, Каан обводит взглядом присутствующих.

–Вон, – рычит он, и в его голосе звучит приказ.

Оставшиеся трое мужчин спешно направляются к выходу с пустыми руками и еще более пустыми карманами, вновь склонив головы в сторону короля Пекла.

Оторвав взгляд, я смотрю туда, где стоял Пирок, и с удивлением обнаруживаю, что его там нет.

Проклятье.

Должно быть, сбежал во время последней раздачи, пока я била саберсайта и молтенмау своим мунплюмом под недовольное ворчание остальных игроков. Жаль, ведь большую часть своего удовольствия я черпала из того, что эти засранцы каким-то образом причинили ему зло в прошлом.

Последний мужчина исчезает на узкой дорожке, оставляя только меня, Каана и октимара, все еще сидящего в кресле дилера: его, очевидно, свирепый приказ короля не касается.

Каан обходит стол и хватается за спинку кресла напротив моего настолько побелевшими от напряжения пальцами, что нетрудно представить, как этот предмет мебели разлетается на куски. Само его присутствие захватывает внимание: как тень, которая затмевает все источники света, лишая меня возможности видеть что-либо, кроме него.

Недолгое пребывание наедине с воспоминаниями о нас втянуло меня в его притяжение. Теперь я падаю – слишком быстро.

Слишком стремительно.

Такое падение заканчивается кратером в половину мира.

– Я не это имел в виду, когда приглашал тебя потанцевать, – говорит он, опуская взгляд на кучу золота передо мной.

Я вдыхаю его одурманивающий запах, вспышки воспоминаний режут мне грудь, как лезвия бритвы.

Я покрываю поцелуями шрамы на его спине и руках, притворяясь, что могу залечить их своими губами, пока он нарезает овощи для нашего супа.

Он учит меня лепить из глины миски, кружки и тарелки, его руки и кисти измазаны таким количеством глины, что в конце концов она попадает на меня.

Мы двигаемся вместе под лучами серебристого света, в моей груди растет ядовитое семя страха. Словно каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый шепот дыхания на моей коже приближает нас на шаг к неизвестности.

– Я была для тебя кем-то, – шепчу я. – Кем-то важным.

– Верно.

– Пока?

Это слово – как удар ножом, атака, которая происходит до того, как мой разум успевает понять, что обстановка изменилась, или по-настоящему осознать таящуюся опасность.

– Ты связала себя узами брака с другим мужчиной, – так же быстро отвечает Каан, и мои легкие опустошаются с судорожным выдохом, а щеки бледнеют. Я безуспешно пытаюсь придать этой болезненной реальности форму, достаточно логичную, чтобы ее можно было принять.

Этот кусочек головоломки кажется неровным и неправильным. Неподходящим. Таким, какой придется вбить на место.

– Ты хочешь знать с кем?

– Нет, – говорю я, опуская взгляд на скользящие движения октимара. Существо собирает карты. Тасует их.

За прошедшие фазы я с теплотой познакомилась с той версией нас, которая существовала в доме в джунглях неизвестно сколько времени назад.

С Кааном.

С Кааном Вейгором нельзя просто снять напряжение, а потом забыть и двинуться дальше. Ты сдираешь с себя кожу и открываешь ему свои ребра. Ты прячешь его где-то глубоко и надежно, отбиваешься от других оружием, выкованным из секретов, достаточно острых, чтобы ранить, а затем погибаешь, прижимая эти секреты к груди.

Я ни за что не отказалась бы от него… добровольно. И на эту загадку есть только один ответ.

У Эллюин были тайны, такие же болезненные, как и мои собственные.

Но тайны заслужили свое название не просто так, они часто окутаны иллюзорной завесой, потому что на них больно смотреть.

Каан не почувствовал моих эмоций, когда мы были там вместе, но я почувствовала. И я почти уверена, что утрата моих воспоминаний – скрытое благословение. Секреты Эллюин причинят боль.

У меня нет ни малейшего желания откупоривать эту бутылку и обрекать себя глотать яд, который в ней, несомненно, содержится, пусть даже на мгновение.

– После всего этого, – говорю я, поднимая взгляд, – ты все равно спас мне жизнь.

– Да.

– Дважды.

Правый уголок его рта поднимается, отчего у меня сжимается сердце.

– Трудно отказать себе в удовольствии подарить тебе отрубленную голову мужчины, который заставил тебя истекать кровью.

Я открываю рот и закрываю его. Мои следующие слова с трудом вырываются из пересохшего горла.

– Я не понимаю, почему ты до сих пор смотришь на меня так, будто хочешь меня.

Воцаряется тишина, напряжение нарастает, его глаза горят, когда он наконец произносит:

– Рейв, ты можешь разорвать меня на части – и я все равно буду невероятно любить тебя.

Весь воздух вырывается из моих легких.

Любить…

Это слово – тихая смерть, ускользающая с последним «прощай», шепотом падающим с губ, резкий толчок в вечное одиночество, от которого я никогда не смогу освободиться.

– Такое расточительство для твоего большого прекрасного сердца, – шепчу я, и его глаза вспыхивают.

Я разрываю наш зрительный контакт и смотрю вниз, на карты, которые октимар перетасовывает. Каан издает глубокий рокочущий звук, и, клянусь, весь мир вокруг меня содрогается.

Творцы…

Кажется, я неверно поняла смысл записки, маски и платья. Думаю, он вовсе не собирался притворяться. Скорее всего, он попросил меня прийти сюда в надежде возродить то, что было между нами в прошлом – когда мы любили друг друга, – в надежде, что под внешней оболочкой скрывается все та же женщина.

Но это не так. Там нет ничего, кроме выжженного камня, разбитого сердца и миллиона причин, по которым я не могу этого сделать.

Но, возможно…

Возможно, это волшебное прощание, которого заслуживают Эллюин и Каан, еще можно спасти?

– Есть два варианта. – Я делаю знак октимару раздать карты.

Взгляд Каана следит за скользящими движениями существа, а затем впивается в меня, обещая все, чего бы я ни захотела.

И все, чего не хочу.

– Какие?

– Я ухожу прямо сейчас с этой кучей золота, – говорю я, оглядывая свою внушительную добычу, – и нанимаю молтенмау в твоем вольере на обозримое будущее.

– Чтобы отправиться охотиться на того, кто превратил твою спину в фарш?

– Помимо всего прочего, – цежу я.

Он сидит абсолютно неподвижно и изучает меня так пристально, словно пытается найти ответы в блеске моих глаз.

– Или?

– Мы играем. – Я жестом указываю на разложенные перед нами карты – они уже сданы. – Твоя ставка.

Каан переводит взгляд с меня на октимара, на карты, а затем придвигает свой стул ближе. Я дергаю бровью, когда он протягивает левую ладонь октимару.

Я следую его примеру, протягивая правую.

Не сводя с меня глаз, Каан говорит:

–Если я выиграю, ты ответишь на три моих вопроса. Правдиво.

Я открываю рот, слова застревают на языке, когда кончик щупальца октимара прочерчивает мою ладонь, а горячий пульс обещания проникает в кровь и отпечатывается на костях.

Ублюдок.

Октимар заканчивает, и мои секреты скручиваются в животе клубком червей.

Я прочищаю горло, сжимая покалывающую руку в кулак.

– А если выиграю я, мы притворимся, что это мы жили в том месте, которое, как я подозреваю, ты построил для нас, но только до следующего восхода авроры. После чего ты будешь должен исполнить одно-единственное желание.

В его глазах мелькает замешательство, пока октимар чертит по его ладони.

– Что произойдет после восхода авроры?

– Неважно.

– Что. Произойдет?

Я вздыхаю, беру со стола свои карты и начинаю их раскладывать, не отрывая взгляда от ярких изображений.

– Я попрошу чтеца разума убрать тебя из моей головы. Вернусь к реальности. Это желание – мера предосторожности.

Мне нужна возможность остановить все это. То, что я смогу использовать в случае необходимости. Может, Каан сочтет это жестоким, но я отказываюсь рисковать его благополучием. А любить меня?

Это самоубийство.

Я сдвигаю хьюлинга влево, энту вправо, молчание тянется так долго, что я бросаю взгляд на Каана поверх веера карт.

Он наблюдает за мной, его взгляд такой пристальный, что у меня почти перехватывает дыхание, хотя я этого не показываю.

– Что? – спрашиваю я, наклоняя голову в сторону.

– Ты потеряла кого-то…

Мое сердце замирает.

Рот открывается. Закрывается. Открывается снова. Когда у меня не получается собрать свои беспорядочные мысли, чтобы бросить ему что-то в ответ, я швыряю «веер» на стол лицевой стороной вниз и встаю, направляясь к выходу.

Будь проклято все это.

Будь проклят он.

Что-то длинное и плотное сжимается вокруг моего горла, лишая меня способности дышать или говорить.

Я пытаюсь просунуть пальцы под петлю и освободиться, но ничего не получается, кровь приливает к голове и грозит залить мои вытаращенные глаза.

Я открываю рот и падаю на колени.

Туман взмывает вверх, словно когти.

На меня падает тень, и я вижу Каана, приседающего передо мной. Опираясь руками на согнутые колени, он склоняет голову набок.

– Ты не можешь уйти, Рейв. – Его палец поднимает мой подбородок так, что я вынуждена встретиться с его пылающим взглядом. – Мы будем сидеть за столом, пока игра не закончится.

Я смотрю на октимара, который теперь вытянулся во весь свой невообразимый рост, его сморщенные губы растянулись, обнажая сотни острых зубов. Больших и маленьких. Длинных и сломанных.

Каан помогает мне подняться, затем подталкивает к креслу. Только когда моя рука опускается на его спинку, существо освобождает меня, и дыхание с шумом врывается в мои легкие.

–Сядь, – рычит Каан с другой стороны стола.

Я сглатываю, потирая ноющее горло, смотрю на него и вижу в его глазах огонь, который напоминает вихрь драконьего пламени, клубящийся в основании горла Райгана.

Допив остатки Дыхания мунплюма тремя большими глотками, я ставлю бокал обратно на стол, прочищаю горло и повинуюсь, точно зная, о чем спросит Каан, если выиграет.

Что я натворила?