Знакомый мужчина стоит спиной ко мне, прислонившись к каменной стене, непокорные локоны рассыпаны по плечам.

– Ты выглядишь так, словно тебя волокли задом наперед через кусты, – говорю я, направляясь к Пироку, и подаренная маска служит мне изящным щитом.

Он поворачивается, одаривая меня ослепительной улыбкой.

– Это часть моего обаяния. Женщинам нравится. Они тянут за них, как за поводья.

– Не интересует.

Его глаза расширяются.

–Очень на это надеюсь. Мне нравится моя голова. И мой член. И жизнь.

Прочистив горло, я делаю вид, что не понимаю, что он имеет в виду, и разглядываю красную кожаную тунику, подчеркивающую его широкую грудь. Верхняя половина его лица скрыта за маской, сделанной из оранжево-красных перьев молтенмау, и он даже заменил свой пирсинг на более яркий, чтобы они сочетались.

– Итак. Полагаю, ты мой эскорт?

– Строго платонический.

– Если бы у тебя было больше платонических отношений, возможно, твои волосы не были бы похожи на птичье гнездо.

Он улыбается, запуская пальцы в маленький мешочек, зажатый в руке.

– Приятно видеть, что хьюлинг не высосал твой мозг через ноздри.

– Шокирует, я знаю. – Я останавливаюсь перед стеной и ставлю туфли на землю, чтобы поправить ткань на груди и убедиться, что все на месте.

– Кто сделал надписи на стене?

– Вейя. – Я замираю и поднимаю брови. – Каан перестал бывать там после того, как ты ушла, – говорит Пирок, пожимая плечами. – Она знала, что он будет сожалеть, если это место придет в полный упадок.

–О,– выдыхаю я, с быстротой молнии пряча эту болезненную информацию в свое ледяное озеро.– Так ты знал меня… раньше?

– Немного. Это было так давно…

– Мало что помнишь?

– Совсем наоборот, – возражает он, подмигивая мне. – Моя память – самое острое оружие в моем скудном арсенале.

Ну конечно.

– Рада за тебя.

Моя, как выяснилось, совсем дерьмовая. Не то чтобы я жаловалась.

Пирок подбрасывает в воздух маленькую красную штучку, ловит ее ртом и с хрустом разгрызает.

– Хочешь что-нибудь узнать? – спрашивает он с такой надеждой в голосе, что я зажмуриваюсь, прежде чем она успевает забраться вверх по моей ноге и ущипнуть меня.

– Творцы, нет. Мне просто любопытно. – Знание – сила и все такое. Когда я сотру Каана из своей памяти, мне нужно будет оборвать все связи с прошлым.

С Эллюин.

Теперь это касается и Пирока. Наверное, это хорошо, потому что он начинает мне нравиться.

Он прочищает горло и затягивает шнурок на мешочке с угощением, словно у него внезапно пропал аппетит.

– Что ж, – говорит он, покручивая пальцем, и в его тоне появляется тяжесть, которой раньше не было, – давай посмотрим на тебя.

Я поворачиваюсь; мои волосы заплетены в косу, которая начинается на макушке и касается голой кожи на пояснице, и скреплены брошкой, снятой с платья. Одна полоска ткани прикрывает грудь, другая туго обтягивает бедра, книзу рассыпаясь серебристыми нитями.

Никогда еще я не надевала ничего столь роскошного.

Подчеркивающего мои формы.

Сексуального.

Больше всего мне нравятся два треугольника из блестящего прозрачного материала, закрепленные на плечах и развевающиеся при каждом движении. Как крылья. Хотя мальмер Каана я оставила в жилище.

Там безопаснее.

– Было трудно закрепить заднюю часть, но вроде получилось, – говорю я, оглядываясь через плечо.

– Выглядит как надо. – Пирок убирает мешочек в карман, снова пробегая взглядом по моему платью. – Хотя, похоже, от платья осталась половина…

– Да, – фыркаю я, подхватывая туфли, прежде чем перекинуть ногу через стену. Жарко, а я уже привыкла ходить голой – хотя и не говорю об этом.

Вся эта ткань показалась мне ненужной, поэтому я убрала несколько лоскутков тут и там. Скрестила еще пару. Кое-где завязала узлы.

Выпустила на волю свою внутреннюю хитрую сучку и позволила ей сиять.

Пирок усмехается, качая головой.

– Пойдем, – говорит он, направляясь в сторону города. – Мы пропустим все самое интересное.

Эспланада – буйство красок и веселья.

Мы пробираемся через толпу нарядно одетых фейри, вокруг снуют дети в масках, сжимая в руках палки с прикрепленными к ним длинными серебряными лентами, которые крутятся и мелькают в воздухе. Они ревут, как драконы, гоняются друг за другом. Ловят друг друга.

Падают, смеясь, кучами из лент, перьев и самодельных крыльев.

Их лица закрывают изящные маски.

Они сделаны из самых разных материалов: перьев молтенмау, чешуи саберсайтов… Некоторые – из листов меди с вмятинами от инструментов, которыми им придавали форму, другие – из перламутра, который обрамляет щеки, словно элегантные мунплюмы.

Мы подходим к тележке, где, похоже, предлагают бесплатную медовуху, и Пирок сворачивает к ней, чтобы взять кружку.

– Хочешь?

Я поднимаю бровь.

– Рановато, не находишь?

Он смотрит на меня с искренним недоумением, прежде чем осушить кружку тремя большими глотками.

– Чтобы освежиться? – спрашивает он, вытирая рот тыльной стороной ладони, ставит пустую кружку на тот же поднос и берет другую. – Не думаю. Солнце сегодня палит вовсю. И даже если бы это было не так, что может быть лучше, чем нарушить мой пост?

Я качаю головой, надеясь, что он знает кого-нибудь достаточно сильного, чтобы потом соскрести его с мостовой, и с ужасом понимаю, как трудно сдвинуть с места тело такого размера.

Разве что по частям.

Мы подходим к тропинке, которая уходит от берега и устремляется к трем возвышающимся платформам, каждая из которых накрыта куполом мерцающего воздуха. Словно мыльные пузыри, способные вместить небольшую деревню, поднялись из плещущихся волн, замерли на полпути, а затем затвердели.

Купола кажутся пустыми, взгляд проникает сквозь то, что кажется простыми выпуклостями искаженного воздуха. Шум говорит об обратном: пространство вокруг меня наполняется глубоким боем барабанов и гулом струнных инструментов, доносящимся откуда-то спереди. Будто смычками водят прямо по моим ребрам, создавая музыку в груди и заставляя кровь петь.

Другие фейри шагают перед нами по дорожке, выложенной камнями и плоскими раковинами. Она идет почти вровень с гладью Лоффа, и кажется, что фейри, двигающиеся по ней, скользят по воде, направляясь к куполам, а у некоторых за спиной развеваются искусно сделанные крылья.

Пирок протягивает мне руку, я кладу ладонь на ее сгиб, сердце глухо и неукротимо колотится о ребра. Мы подходим к перекрестку, где тропа расходится в разные стороны, и солнце бьет мне в лицо, когда мы останавливаемся.

– В каждом из трех куполов находятся искусственные изображения мест гнездования, – говорит Пирок, показывая слева направо. – Незерин, Боггит и Гондраг.

У каждой дорожки есть арка. Та, что слева, украшена переплетением серебряных лоз и белых, покрытых инеем цветов, из остроконечных лепестков которых, несмотря на жару, просачиваются струйки тумана.

Незерин.

Средняя украшена множеством цветов с лепестками, похожими на яркое оперение молтенмау.

Боггит.

Я перевожу взгляд на ту, что справа, и вижу, что она увита колючими лианами, округлые черные цветки опалены на кончиках и пахнут обгоревшим деревом.

Гондраг.

– Где король? – спрашиваю я, и Пирок жестом показывает направо, глядя на меня с выражением, которое я принимаю за изумление. Трудно что-то разглядеть сквозь маску.

– Это сужает выбор, – говорю я, прежде чем потянуть его влево и шагнуть под струи тумана, пахнущего свежестью и прохладой.

Если Каан хочет потанцевать, он может повеселиться, разыскивая меня.

– Интересный подход, – одобряет Пирок, пока мы идем по тропинке, держась позади неспешно прогуливающейся пары в нарядах из искусственного оперения.

– Я никогда не была на юге дальше, чем граница между Сумраком и Тенью. – Я пожимаю плечами. – Мне любопытно.

Он прочищает горло, и фейри перед нами натягивают колышущийся воздух, раздвигая его, как занавес, прежде чем исчезнуть в куполе вместе с клубами тумана. Мы замедляем шаг, и Пирок берется за невидимый барьер, словно за полог палатки, оттягивая его. Еще один клуб тумана просачивается наружу и путается у нас под ногами, барабанная дробь бьет в грудь в ритме с колотящимся сердцем.

В животе взлетает стая… чего-то. Чего-то совсем не важного.

Каана здесь нет. Он в другом месте.

Почему ноги не двигаются вперед?

– Ты в порядке? Не думал, что ты из тех, кто колеблется.

Я ищу острую сторону себя, чтобы бросить что-нибудь язвительное в ответ, но нахожу только гладкие и округлые.

Мягкие и пушистые.

Сглатываю, по-прежнему глядя на треугольный проем, ведущий к вихрю сумеречного движения.

Нет, не думаю, что со мной все в порядке.

– Я в порядке, – лгу я, затем выпрямляю спину, заставляю ноги шагнуть вперед и проскальзываю внутрь, позволяя темноте поглотить меня.