Я стремительно иду по коридору, вытирая пот с глаз тыльной стороной ладони, заворачиваю за угол и вижу идущего мне навстречу Пирока без рубашки. Он выглядит так, будто только что встал со своего тюфяка, услышав рог дозорного, возвещающий о моем прибытии.

– Ты выглядишь трезвым.

Можно и так сказать.

– Цикл только начинается, – говорит он, шагая рядом со мной. – С возвращением.

– Я так понимаю, Вейя еще не вернулась?

Я надеялся, что, когда приземлюсь, она выбежит поприветствовать меня, как обычно. Странно, что она не выскочила с тысячей вопросов наготове и не засыпала меня ими.

Мне этого не хватает.

– Нет. В последний раз, когда я получил жаворонка, она была почти у стены, но предполагала, что несколько необходимых остановок задержат ее. Полагаю, сейчас она уже в Аритии. Может быть, даже на обратном пути.

Я хмыкаю, не желая ничего знать об этих остановках.

– Почему от тебя пахнет серой?

– Отвез Грима в Гондраг, – бормочу я, когда мы сворачиваем за очередной угол.

– Что?

– Высадил его жалкую задницу у хижины для вылупления, чтобы он мог попытаться украсть яйцо у Великого Серебряного саберсайта.

Наступает недолгая пауза, когда двое дозорных, охраняющих мой кабинет, при виде меня ударяют копьями о землю, распахивая двери.

– Он умрет там, – бормочет Пирок. – И даже не попрощался. Что за дерьмо?

Я не утруждаю себя ответом.

У меня было много времени, чтобы справиться с этими эмоциями, и сейчас я нахожусь достаточно близко к принятию, чтобы мне больше не хотелось пробить кулаком стену или пнуть себя за то, что позволил убедить себя оставить его там. После того как он сказал, что сделает это сам – или не сделает вообще.

Я понимаю. Совершить набег на гнездо или очаровать уже взрослого зверя – это глубоко личное путешествие для тех, кто делает это по правильным причинам…

Но все равно раздражает.

Я вхожу в свой кабинет – огромное пространство пустует, если не считать каменного стола и двух кожаных кресел, выглядящих точно так же, как я их оставил.

Подойдя к шторам в глубине комнаты, раздвигаю их, открывая вид на Лофф и заливая комнату ярким светом. Освещая пятна сажи на стенах.

Единственное украшение, которого заслуживает эта комната.

Я вспоминаю полки, которые раньше закрывали стены, уставленные памятными вещами времен правления Пахи. Вспоминаю, насколько приятно было смотреть, как все это горело, когда я ворвался в Цитадель, все еще забрызганный кровью, с его головой, свисающей из моего кулака.

Он вложил слишком много сил в это пространство – и недостаточно в то, чтобы стать достойным Пахой для Вейи.

Для меня.

Теперь эта комната напоминает пустую грудную клетку, и я бы не хотел, чтобы было иначе. Если бы я сделал что-то большее, то выказал бы почтение его памяти, которого он не заслуживает.

– Я видел, как Грим нес покрытые рунами ботинки в свою спальню, – размышляет Пирок, устраиваясь в кожаном кресле напротив моего. – Теперь это обретает смысл.

Да, это так.

Я бросаю седельные сумки на пол, вытираю лицо руками и поворачиваюсь к столу.

– И что теперь?

– Если он вернется в хижину, то пошлет жаворонка, чтобы кто-нибудь из нас забрал его, – говорю я, тяжело опускаясь в кресло.

Почувствовав запах своей рубашки, я хмурюсь и поднимаю воротник, вдыхая смесь пота, серы и пепла.

Определенно, нужно помыться. И поесть. И поспать – желательно в постели, а не на песке или в грязи, укрывшись лишь крылом Райгана, чтобы не растерзали хищники. Если честно, думаю, он с радостью остался бы на севере навсегда, наслаждаясь теплом и огромным количеством тварей, которые пытались проскользнуть мимо него и схватить меня, пока я спал.

Уверен, что он подрос.

–Забрал его – и только что вылупившегося дракончика, – говорит Пирок.

–Не будем забегать вперед.– Я лезу в карман, выуживая оттуда всех пергаментных жаворонков, которые слетались ко мне на протяжении последних тридцати снов, пока я отсутствовал.– Одно дело – украсть яйцо. А вот дождаться вылупления – совсем другое.

Я вываливаю на стол около пятидесяти смятых жаворонков и, сжав переносицу, смотрю на них.

– Похоже, ты не справляешься с бумажной работой.

– Еще раз, за что я тебе плачу?

–Уж точно не за это, – хмыкает он.

Я поднимаю брови в ожидании. Искренне любопытствуя. Все, что он делает, – это пьет медовуху.

– Чтобы я сидел сложа руки и выглядел красиво, – наконец говорит он, одаривая меня улыбкой. – Роан – полезный брат, помнишь? У него мозги – у меня волосы. И сердечность. И я невероятно хорошо владею языком…

– Понял.

Его улыбка становится шире, и он закидывает ногу на ногу, поигрывая пирсингом в нижней губе. Он даже не пытается помочь мне разобраться с письмами.

Я вздыхаю, тянусь через стол к стопке заранее подготовленных квадратиков пергамента и своему черному перу, расправляю один из жаворонков и пролистываю записку, морщась, когда вижу дату.

Бедняга Кроув уже больше двадцати циклов ждет, когда его квота на добычу крабов будет окончательно утверждена.

Я беру перо и начинаю выводить извинения.

– Кстати, Роан вернулся?

– Нет.

Качаю головой.

Может, отправлю кого-нибудь проверить его. Убедиться, что с ним все в порядке.

– Так… ты собираешься спросить о ней?

У меня кровь стынет в венах, а сердце, кажется, готово проломить ребра, так бьется.

– Нет, – выдавливаю я, снова обмакиваю перо в чернила и продолжаю писать ответ.

– Она все еще здесь.

Я останавливаюсь, закрываю глаза и снова вздыхаю. Медленно опускаю перо на стол, откидываюсь в кресле, скрещиваю руки на груди и уделяю Пироку все свое внимание. Жду, когда он продолжит.

– Я видел ее на рынке.

Дергаю бровями.

– О?

Он кивает.

– Покупает всякое дерьмо.

Я смотрю на него, ожидая продолжения. Но он молчит.

–Ну, и что за дерьмо?

Он закатывает глаза, как будто это возмутительный вопрос, но это не так. Не для моего сердца, которое стало вести себя, как трепещущий пергаментный жаворонок.

Пирок начинает загибать пальцы.

– Кожа, мыло, припарки, полотенца. Она зашла в «Изогнутое перо» и ждала снаружи, пока парнишка забирал мешок чего-то для нее, но я не могу сказать чего, потому что не вижу сквозь кожу. Еще она купила мешок перьев у местного птицевода, но это могло быть и зерно. – Он пожимает плечами. – Я старался держаться на расстоянии.

Я хмурюсь, опускаю взгляд на кучу жаворонков, обдумывая его слова. Складывается впечатление, что она обустраивается, а не готовится к отъезду. Что не имеет смысла. Разве что она… что-то вспоминает. Возможно, снова привязывается к этому месту.

При этой мысли у меня щемит в груди, и я с трудом сдерживаю стон, когда снова тру лицо. Мне отчаянно нужна ванна и, возможно, стена, о которую можно побиться головой.

– Ты примешь участие в праздновании Великого шторма? – спрашивает Пирок, и я наклоняюсь вперед, возвращаясь к разворачиванию остальных скомканных жаворонков.

– Конечно, я буду поднимать платформы.

–Я имею в виду сам фестиваль.

Я вздергиваю бровь, протягивая ему половину стопки.

– А я когда-нибудь это делал?

Он по-прежнему не делает попыток помочь и вместо этого, прищурившись, смотрит на меня.

– Ты действительно думаешь, что сейчас подходящее время, чтобы превратиться в упрямого придурка?

Идеальное время, на самом деле.

– Последний раз, когда я видел ее живой, был во время Великого шторма, который мы провели вместе. – Я разворачиваю еще одного жаворонка и бросаю его в кучу. – Мы провели вместе сон, а на следующий дей я улетел помогать восстанавливать деревню. В следующий раз я увидел Эллюин, когда ее безвольное тело уносил в небо скорбящий дракон, – рычу я, шлепая еще одного жаворонка в эту гребаную кучу. – Так что нет, идея пригласить ее на праздник Великого шторма не вызывает у меня восторга, и я не стану извиняться за это.

– Может, в этот раз все будет иначе?

Я усмехаюсь – тихо и невесело.

– Может, она сможет что-то сделать с моим сердцем? Безусловно. Она прекрасно управляется со своими ножами. Как раз найдет им применение.

Пирок вздыхает и бьет кулаком по подлокотнику кресла.

– Слушай, все, что я знаю, – это то, что она спрашивала одного торговца, не видел ли он короля. Поступай с этой информацией как хочешь, – бормочет он, затем встает и идет к двери.

Я хмурюсь.

– Куда ты идешь?

– Хочу напиться в покоях Грима и разобрать его коллекцию кинжалов, – бурчит он, выходя из кабинета. – Потому что он, вероятно, уже мертв, этот засранец.

Звук его шагов стихает, и я запрокидываю голову, уставившись в потолок.

Проклятье… проклятье.

Оставив жаворонков, поднимаюсь и направляюсь к балконным дверям, распахиваю их настежь и выхожу под яркие солнечные лучи, откуда открывается вид на Домм и Лофф.

Западный мыс.

Подхожу к увитой лозой балюстраде, опираюсь на нее локтями, и мое сердце замирает, когда я вижу вдалеке какой-то силуэт – прямо там, где вода бьется о каменистый берег. Нахмурившись, возвращаюсь в свой кабинет и беру со стола подзорную трубу, затем снова выхожу на балкон и растягиваю ее, прикладывая к глазу и направляя в сторону фигуры.

От этого вида у меня трещат ребра.

Рейв переступает с камня на камень – ноги босые, волосы собраны на макушке, щеки и плечи слегка загорели. На ней короткая черная ночная сорочка, в которой она была, когда я водил ее в гости к Слатре, и одна из тонких бретелек спадает с ее плеча.

Она не удосуживается вернуть ее на место, словно не замечает, а вместо этого наклоняется и достает ракушку из-под камней. Осматривает ее со всех сторон, прежде чем положить в корзину, висящую на руке.

Я сглатываю, когда она выпрямляется и смотрит своими холодными глазами в сторону…

Мое сердце замирает.

В сторону норы Райгана…

Ну, что ж. Похоже, она думает о нас.

– Готова к следующему раунду, Лунный свет?

Она заправляет за ухо выбившуюся прядь волос, и в ее глазах появляется тоска, от которой у меня замирает сердце.

Я складываю трубу, хлопнув ею по ладони, и размышляю о последствиях того, что вырву свое сердце и разобью его о камень. Ей нужно время.

Хотя, возможно, Пирок прав. Может, в этот раз все будет по-другому.

А может, еще хуже.

В любом случае нет никого другого, кому я бы охотно подносил свое сердце на блюдечке снова и снова, как безнадежный влюбленный бродяга, выпрашивающий угощение.