Он вернулся.

Он не объяснил, почему ушел, а я не спросила и не призналась, как сильно по нему скучала.

Слишком сильно.

Как будто у меня сломалось одно из ребер, оставив боль прямо над сердцем.

У него был свежий шрам на руке – той самой, которой он играл на струнах. А еще на нем было ожерелье. Длинный плетеный шнур из кожи, на котором висел круглый кулон. Серебристый мунплюм и красновато-черный саберсайт, сплетенные вместе в крепком объятии.

Насколько я знаю, только у одного саберсайта серебристая чешуя, и живет она в Гондраге. Никому не удавалось подобраться к ней настолько близко, чтобы забраться на спину и попытаться приручить ее, и, честно говоря, я надеюсь, что ни одному живому существу это никогда не удастся.

Я ела в тишине, наблюдая за тем, как Каан играет на своем инструменте, а на его груди гордо висит кулон…

Вызывая мое любопытство.

Мне хотелось дотронуться до него. Взвесить его на ладони. Спросить, откуда он взялся. Узнать все то, что меня совершенно не касалось.

Если он и заметил, что я смотрю на него, то не подал виду и даже не оторвал взгляда от своих струн – впрочем, он никогда этого не делал.

Обычно.

Когда он стал наигрывать «Песню тихого солнца», я закрыла глаза и запела, растворяясь в мелодии и его уверенном, успокаивающем присутствии. Поэтому, когда песня закончилась и я открыла глаза, я совершенно не ожидала увидеть, что он смотрит на меня.

Долгое мгновение мы сидели, глядя друг на друга, и невысказанные истины проносились между нами, более ощутимые, чем его музыка.

Что-то, чего я никогда раньше не чувствовала, трепетало в животе и поднималось к груди. Как будто у меня в клетке ребер порхала огневка, осыпая меня пыльцой и освещая изнутри.

Меня потянуло к Каану, словно я попала в течение, бороться с которым не было никакого желания, и я встала.

Подошла ближе.

Он застыл как вкопанный, когда я сняла вуаль и наклонилась, так отчаянно желая узнать, каковы на ощупь его губы. Были ли они мягкими и теплыми, как я их себе представляла.

Я прикоснулась к нему – легко, как перышко.

Это было едва заметное касание, но оно пробило брешь в моем восприятии мира и обнажило суть совершенно новой версии существования…

Более яркой.

Более счастливой.

Мне хотелось остаться в ней навсегда, застыть в этой тихой и в то же время громкой прелюдии. Сердце колотилось так сильно и быстро, что казалось, моя грудная клетка вот-вот лопнет.

Я знала, что это неправильно. Что я нарушаю тысячу правил. Но как что-то настолько неправильное может казаться таким невероятно правильным?

Он обхватил мое лицо с такой нежностью, словно держал в руках драконье яйцо, и я прижалась к его ладони. В этом было столько утешения, что хотелось застыть и провести вот так целую вечность.

Потом он спросил, чего я хочу, и я сказала ему правду. Одно слово из четырех букв, которое весило слишком много и уже было обещано его брату.

Тебя.

Я отстранилась, сжимая в руке ключ, и уже собиралась открыть дверь, когда он обхватил меня сзади, развернул к себе, сорвал вуаль и поцеловал с такой жадностью, что я потеряла себя.

И вновь обрела.

Это был поцелуй мужчины, который хотел отдать мне все – и не взять ничего взамен. Но я все равно подарила ему свое сердце. Поняла, что оно принадлежит ему по праву.

Уже давно принадлежало.

Я уже собиралась оттащить его в дальний угол, где лежала куча сена, к которой Слатра не проявляла никакого интереса, но тут кто-то прибежал по коридору, прося помощи в срочном деле.

Он чуть не застал нас целующимися. Даже покраснел, увидев, что я без вуали, и, несомненно, заметил клочок ткани, зажатый в кулаке Каана, прежде чем отвернуться и извиниться за вторжение.

А мне было все равно.

Я больше не чувствовала себя Хейденом. Я чувствовала себя Аллюм – той, из кого ковалось что-то сильное, несмотря на сломанные части.

Возможно, я тоже полечу.