Вымокшая, с покалыванием во всем теле, с зудящей раной на плече, я иду следом за Кааном, поднимаясь по лестнице из красного камня, и хмуро смотрю на пучки медной травы, проросшие в трещинах. Остановившись, провожу рукой по мягким травинкам.

Видеть листву такого цвета… странно. В Сумраке все, что прорастает из-под снега, имеет яркий оттенок зеленого. И хотя он мне нравился, этот мне нравится больше.

Выглядит крепче. Его труднее уничтожить.

Может быть, если бы я жила здесь, то смогла бы сохранить какую-нибудь растительность живой.

Что-то гладкое и круглое привлекает мое внимание, и мой взгляд скользит к темно-красной чешуе саберсайта размером с половину моей ладони, лежащей среди травы. Возможно, она принадлежит Райгану – скорее всего, упала во время одного из его предыдущих визитов сюда.

Она здесь. На этой ступеньке. И за мной никто не наблюдает.

Может быть, я не так уж и проклята, в конце концов?

Я хватаю ее, бросаю взгляд на вершину лестницы и пальцами засовываю чешуйку между запястьями, пряча ее от посторонних глаз. Мое сердце колотится так громко, что я почти уверена: каждая пара ушей в джунглях может услышать его стук.

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и чувство победы разливается по моим венам с такой силой, что я почти пускаюсь в пляс.

Так, спокойно, ничего не произошло.

Грохочущий звук заставляет мой взгляд устремиться в небо, к густым облакам, собирающимся над головой.

Я хмурюсь.

Я слышала, что здесь температура воздуха значительно выше точки замерзания, идут дожди, и эти горные районы – идеальное место для гроз. Раньше я видела лишь ледяной дождь и мягкий, нежный снегопад…

Бледные облака вздымаются и набухают, и я дрожу, несмотря на липкую жару: в воздухе витает напряжение, которое никак не удается стряхнуть.

Я преодолеваю подъем как раз вовремя, чтобы увидеть, как Райган перепрыгивает через край массивного травянистого плато, и его колючий хвост исчезает последним – вся гора, кажется, смещается от его толчка.

Раздается оглушительный рев, хлопанье крыльев, а затем он взмывает в небо.

Каан идет к краю, зажав в кулаке что-то круглое и извивающееся, и хмурится, наблюдая, как зверь проносится по ущелью и исчезает из виду.

– Куда он направляется? – спрашиваю я, подходя ближе и прикидывая свои шансы добраться до Каана, чтобы успеть столкнуть его с обрыва.

– Как и ты, – бормочет тот, помахивая блестящим черным жуком, – Райган не выносит чужой помощи.

Я хмурюсь, разглядывая существо: его тонкие лапы болтаются, похожие на когти клешни торчат из того, что, как я полагаю, является его мордой, и пытаются ухватиться за воздух.

– Что это?

– Клещ, которого я нашел в подмышке у Райгана, где чешуя еще не успела затвердеть после последней линьки.

Он швыряет насекомое себе под ноги и давит его каблуком ботинка. Тварь лопается, фиолетовые внутренности разлетаются по траве.

– Если оставить без внимания, они выделяют токсин, который может довести дракона до бешенства. – Он бросает на меня тяжелый взгляд, скрытый тенью густых ресниц. – Для животного, рвущегося сжигать города и уничтожать все на своем пути, нет иного избавления, кроме быстрой и милосердной смерти.

У меня кровь стынет в жилах.

Сжигать города…

Уничтожать все и всех…

Быстрая и милосердная смерть…

Все это совершенно не соответствует образу короля, который, очевидно, потворствует такому поведению своего зверя. По крайней мере, согласно слухам.

Меня охватывает замешательство, и я опускаю взгляд на фиолетовое пятно на земле.

– Идем. – Каан взваливает на плечо седельную сумку, подхватывает другую и направляется к тропинке, проложенной сквозь густую листву впереди. – Если ты хочешь есть, конечно, – бросает он мне через плечо. – Ты не сможешь сбежать, пока не поешь. Ты потеряешь сознание и очнешься там же, откуда начала.

Он прав.

Вздохнув, я следую его примеру. Веревки вокруг моих запястий набухли от влаги.

– Думаю, ты случайно завязал их слишком туго, – говорю я, озираясь по сторонам. Пытаюсь разобрать стрекочущие звуки, которые постоянно раздаются в воздухе: словно кто-то проводит палкой вверх-вниз по множеству ребристых полых бревен.

– Уверяю тебя, – говорит он, убирая с тропинки упавшую ветку с такой яростью, как будто она оскорбляет его лично, – это не случайность.

– Если у меня отвалятся руки, железные наручники отвалятся вместе с ними, и тогда я призову Клод, чтобы она задушила тебя во сне.

– Такие милые обещания, – задумчиво произносит он, и его тон настолько сух, что может лишить мое тело всей влаги.

Тропинка выходит на другое плато, на котором стоит небольшой каменный дом, словно выросший прямо из-под земли. Он двухэтажный, с окнами странной формы: они не круглые и не квадратные, скорее нечто среднее. Жилище внизу изгибается в одну сторону, на втором этаже – в другую, крыша остроконечная. Стены местами выпуклые, местами вдавленные, словно их лепили маленькие пальчики.

Я замираю, пораженная, мои губы растягиваются в улыбке.

Как будто ребенок нарисовал это строение на куске пергамента, а затем вдохнул жизнь в стены, придав им силу и материальность.

Южная стена может похвастаться импровизированной решеткой из перекрещивающихся веток, увитых лозой моллифрута с сочными фиолетовыми плодами, аромат которых наполняет теплый воздух. Под ней расположены ряды высоких грядок, на каждой из которых красуются яркие овощи; с некоторых, похоже, уже собрали урожай…

Я поднимаю взгляд, осматривая дом, и, хотя мою грудь наполняет теплое чувство при одном только взгляде на него, я не в силах избавиться от ощущения, что это место уже не посещают так часто, как раньше.

Интересно, какую песню он поет – мне она представляется глубокой, раскатистой, счастливой. В ней больше содержания, чем в песне обычных камней. Интересно, кружится ли Клод вокруг его округлых стен, впитывая его безмятежность?

А больше всего меня удивляет, почему от одного взгляда на него у меня щиплет глаза – пузырьки эмоций лопаются быстрее, чем клещ, раздавленный Кааном.

Он проходит между грядками, опускает на землю свои сумки, а затем хватается за пышный пучок зелени. Он выдергивает из земли корень канита, весь покрытый почвой цвета ржавчины, которая осыпается обратно на землю, когда Каан отряхивает ее, а затем толкает его мне в грудь.

Нахмурившись, я обхватываю овощ руками и прижимаю его к себе, пока он повторяет этот процесс снова и снова, увеличивая охапку до тех пор, пока я едва могу видеть поверх нее.

– Ты собираешься приготовить овощной суп Райгану? – бормочу я, задаваясь вопросом, как я должна видеть, куда иду, с такой охапкой в руках.

– Я приготовлю достаточно, чтобы нам не пришлось останавливаться ни в одной деревне, прежде чем мы достигнем Домма, – говорит он, бросая в кучу что-то, что особенно трудно удержать, и чуть не сбивая меня с ног. – Я бы предпочел, чтобы меня не видели с тобой, если этого можно избежать.

Да пошел ты, Каан Вейгор.

–Мне тоже не особенно нравится, когда меня видят с тобой. Только если я не несу пику с твоей головой на ней.

Он бросает в кучу еще один овощ, не отряхивая его, и засыпает меня землей, которая попадает мне в волосы и прилипает к влажной коже.

Может, я ему надоела…

Хорошо.

Я буду продолжать доставать его, пока он не ослабит бдительность, а потом начну действовать. Меня вполне устраивают мои шансы выжить в этих горах, учитывая обилие воды и плодоносящей растительности. Скорее всего, у меня все получится – я наберусь сил по мере продвижения на юг. Думаю, эти горы окончательно преклонят колени где-то возле Боггита. Возможно, если я очарую взрослого молтенмау, то смогу без труда отправиться на охоту за Рекком Жаросом. Теперь, когда я свободна, мои возможности безграничны.

Что ж…

Мои мысли возвращаются к моим стянутым веревкой запястьям. К железным наручникам, все еще сковывающим мои руки и лодыжки.

Почти свободна.

Сначала мне нужно убраться подальше от этого человека, его дракона и этих мерзких проклятых Творцами овощей. И от этого уютного домика с красивым, идиллическим видом и теплом, который говорит мне, что в нем было гораздо больше счастья, чем я когда-либо смогу себе представить.

– Думаю, этого достаточно, – бормочет Каан, положив сверху на охапку пучок травы, а затем я слышу, как он поднимает седельные сумки, и звук его тяжелых шагов заставляет мои уши подрагивать. – Иди за мной.

Ахх…

– Как?

– Следуй за манящим звуком моего голоса, – растягивает он слова, и я закатив глаза, неуверенно направляюсь за ним, медленно скользя босыми ногами по мягкой траве и стараясь не споткнуться.

Я врезаюсь прямо в его спину и осыпаю себя еще одним слоем грязи, подавляя кашель, чтобы ничего не уронить. Я жду, пока он опускает свои сумки на землю, затем отпирает дверь, после чего раздается скрип металлических петель, прежде чем он убирается с моего пути.

Я уже собираюсь шагнуть в жилище, когда он говорит:

– Подожди. Сначала я заберу овощи. Не хочу, чтобы ты пачкала ковер больше, чем необходимо.

– Слышал когда-нибудь о ведрах? Ты только что бросил меня в бассейн и запустил куском мыла мне в голову. Но теперь я еще грязнее, чем была раньше.

– Нет, – выдавливает он из себя, по одному освобождая меня от кучи луковиц и корнеплодов-переростков. – Раньше от тебя пахло отбросами, яростью и мертвечиной. Теперь ты пахнешь землей. Этот запах меня успокаивает.

– Ты не выглядишь особенно спокойным.

Он берет последний корнеплод и перекладывает его в большую деревянную миску к остальным.

– Я спокоен. – Он бросает на меня мрачный взгляд. – Тебе просто повезло, что ты не стала свидетельницей других проявлений моего темперамента.

Пока.

Невысказанное слово падает между нами, как камень.

Я выдерживаю его пристальный взгляд, комья грязи скатываются по щеке и падают с подбородка. У меня тоже достаточно темперамента, которым я могла бы проверить его на прочность.

Хмыкнув, он прерывает наш обмен убийственными взглядами и идет через комнату.

Я пытаюсь привести себя в порядок, стряхивая грязь на траву, пока рассматриваю уютный эклектичный интерьер дома, уставленного мягкой и очень органичной здесь мебелью в тонах Пекла.

Жженый апельсин, теплая умбра, черный, бронзовый…

Большая кухня занимает половину этажа, три длинные скамьи расположены вдоль стен в форме гигантской буквы П. Разделочный стол делит пространство на две части, правую половину занимают два низких кресла и небольшой стол – все без каких-либо зазоров под ними. Они словно выросли из-под земли, украшенные мягкими подушками и теплыми пледами.

Изогнутая лестница справа ведет, должно быть, на второй этаж. Мой взгляд падает на окна из янтарного стекла, меняющего вид снаружи. Причудливые и естественные, как и все остальное в этом крошечном доме.

Но что действительно привлекает мое внимание, так это резьба по камню, украшающая подоконники. Саберсайты всех форм и размеров, но не больше моего кулака. Нет двух одинаковых: у некоторых больше клыков, чем у других, а кончики хвостов украшены большим или меньшим количеством копий. Как будто у каждого из них есть своя маленькая жизнь и индивидуальность.

– Что это за место? – спрашиваю я, застыв на пороге.

– Это было любимое место Махи, – говорит Каан, промывая овощи под струей воды в раковине. Он перекладывает их в другую миску, а из первой поливает водой.

Было…

Я не знала, что его Маха умерла. Я ничего не знаю об истории правителей Пекла, кроме того, что три брата Вейгор правят тремя королевствами.

Теперь я жалею, что не потратила время на изучение.

Я оглядываюсь по сторонам, не в силах избавиться от тяжести, навалившейся на грудь и мешающей нормально дышать.

– Есть другое место, где я могу поспать?

Он останавливается, слегка поворачивает голову и переспрашивает:

– Другое место?

Кажется неправильным входить в теплое, уютное жилище женщины, планируя убийство ее сына.

– Чувствуется, что это семейное гнездышко, – бормочу я, рассматривая художественные работы, украшающие стены. Изогнутые ниши и полки, забитые всякими мелочами, которые могут быть только ценными памятными вещами. – Я не член семьи.

Грубый рык Каана заполняет пространство так резко, что я вздрагиваю и перевожу на него взгляд, когда он говорит:

– Зайди внутрь, заключенная семьдесят три. Или останешься голодной.

Его плечи выглядят напряженными, а атмосфера между нами накаляется до такой степени, что становится трудно дышать. Часть меня хочет сказать ему, чтобы он подавился приказом, который только что отдал, и умер мучительной смертью, но тут у меня в животе урчит так, что можно разбудить спящего дракона.

Он хмурится.

Я закатываю глаза. Прикусываю нижнюю губу. Пытаюсь выкрутиться из этой ситуации так, чтобы наконец ослабла эта тяжесть в груди.

Я не очень разбираюсь в северных традициях, но однажды прочитала, что считается невежливым не предложить что-то в обмен на кров. Может, это и есть ответ. Возможно, мне не стоит проливать кровь Каана, оставаясь здесь.

Мне кажется, это было бы неправильно.

– Мне нечего предложить в обмен на время, проведенное под крышей твоей Махи.

На мгновение наступает полная тишина, прежде чем Каан поворачивает голову – ровно настолько, чтобы наши глаза встретились.

– Твоего имени будет достаточно.

Мое имя…

Я открываю рот, закрываю его, раздумывая, затем качаю головой и выпаливаю:

– Рейв.

Все краски покидают его лицо.

Он делает медленный вдох. Как будто поглощает угощение, которое ждал дольше, чем я готова признать.

– Просто Рейв?

Другое имя пронзает мою душу обжигающим криком.

Огненный жаворонок.

Огненный жаворонок.

Огненный жаворонок.

– Просто Рейв, – говорю я, запихивая второе поглубже.

Отгоняя от себя.

Он медленно кивает и сглатывает.

– Спасибо за твой дар, – говорит он, а затем мягко добавляет: – Рейв. Пожалуйста, войди в дом моей Махи.

Он произносит мое имя так бережно и с таким благоговением, что по моей спине бегут мурашки – ощущение, которое я стараюсь игнорировать, переступая порог и попадая в пространство, которое больше похоже на теплые объятия. Возможно, именно поэтому оно так раздражает. Такого не было с тех пор…

Прочистив горло, я поднимаю подбородок и направляюсь к разделочному столу, сажусь на один из трех табуретов, каждый из которых, кажется, вырезан из цельного куска дерева, и кладу связанные руки на столешницу.

Каан возобновляет свое занятие, время идет. Он заканчивает чистить овощи, нарезает их ножом, местоположение которого я, конечно, запомнила, затем складывает их в большую кастрюлю с водой, травами и солью. Он ставит ее на печь и накрывает крышкой.

Затем открывает маленькую решетчатую дверцу в металлическом чреве печи, достает из кармана вельд и откидывает крышку. Я отвожу взгляд, пока он шепчет шипящие слова, которые заставляют язычок пламени проникнуть в отверстие и превратить заранее сложенный хворост в ревущее пламя.

Закрыв металлическую решетку, он поворачивается, и его теплый взгляд блуждает по моему лицу, пока я смотрю в одно из окон на окружающий мир. В комнате темнеет с каждым мгновением: на небе все больше и больше облаков, поглощающих большую часть света, сквозь решетку проникают только оранжевые отблески.

Он закрывает кастрюлю крышкой.

– Тебе не нравится огонь.

– Мне не нравятся мужчины, у которых член больше мозга. – Я пронзаю его взглядом, который, надеюсь, заставит его задуматься. – К сожалению, это исключает половину населения.

Между нами воцаряется молчание – жертва моего беспощадного гнева.

Скрестив руки, он наблюдает за мной. Не мигая.

Непреклонно.

Я смотрю на него с таким же выражением, готовя новые колкости, если он решит еще раз затронуть эту тему. Которая, по сути, не его гребаное дело.

Он прищелкивает языком, а затем обходит разделочный стол.

Замерев, я наблюдаю краем глаза, как он идет к двери, поднимает свои седельные сумки и бросает их на длинное мягкое сиденье. Затем берет меньшую из них и открывает. Покопавшись, он достает кожаный сверток, разворачивает его, и в нем оказывается аккуратно сложенный набор инструментов. Из одной части он достает небольшой молоток, из другой – конический гвоздь и кивает подбородком на мои руки.

Нахмурившись, я протягиваю их к нему, слишком поздно вспомнив, что между запястьями у меня зажата чешуйка.

Мое сердце подпрыгивает так высоко в горло, что я почти задыхаюсь.

Дерьмо.

Я молча надеюсь, что он не обратит внимания, пока укладывает мои руки на сложенный кусок ткани, подносит гвоздь к правой манжете и стучит по ней.

Я удивляюсь, когда штифт выдвигается, позволяя ему ослабить железный наручник и снять его, хотя он не проявляет ни малейшего интереса к наручнику на моем левом запястье.

– А как насчет второго? – подталкивая к нему свои все еще связанные руки.

Он отталкивает их.

– Как ни странно, я не в настроении, чтобы мне разрывали легкие.

– А как же веревки? – Я снова упираюсь руками в его грудь. – У меня была прекрасная возможность сбросить тебя с обрыва, но я этого не сделала. – Только потому, что отвлеклась на историю с клещом, но ему не нужно знать эти мелкие и довольно неловкие детали. Обычно я не отвлекаюсь. – Ты просто обязан развязать меня. Небольшой знак доброй воли? – говорю я, подмигивая ему.

– Нога, – бурчит он, и я хмурюсь.

– За кого ты вообще меня принимаешь? За какое-то грязное животное, которое кладет свои грязные ноги на милые разделочные столы странной формы?

Он хмурится.

– Ты думаешь, он странной формы?

Я пожимаю плечами.

– Немного.

– Хм, – говорит он, рассматривая его, глубокая морщина пролегает между его густыми бровями.

– По моему скромному мнению, это только добавляет ему привлекательности. Хотела бы я иметь такой же.

Наверное, это возможно, только я не смогу придать камню нужную форму даже ради спасения собственной жизни. Обратная сторона того, что я так часто отгораживаюсь от Булдера, – то, что я могу использовать только несколько грубых слов, и то не очень хорошо.

К тому же у меня больше нет дома, где можно было бы его разместить.

Ой.

Каан прочищает горло и хлопает ладонью по столешнице.

– Ноги, Рейв. Пока суп не подгорел.

Властный, не умеющий слушать говнюк…

Определенно должен умереть.

– Я не собираюсь класть ноги на разделочный стол твоей Махи, король Каан Вейгор. Конец истории.

Он наклоняет голову набок.

– А я не встану перед тобой на колени, потому что опасаюсь, что ты ударишь меня по голове достаточно сильно, чтобы я потерял сознание, сможешь украсть нож из ящика, перерезать мне горло и сбежать.

Вполне обоснованное беспокойство, честно говоря.

– Нога. Если только ты не хочешь оставить свои красивые браслеты? – подначивает он, и я закидываю свою ногу на табуретку рядом с собой, запачкав ее поверхность грязью.

Он сердито смотрит на меня.

Я улыбаюсь ему.

– Ты очень упрямая, – говорит он, обходя вокруг и присаживаясь на корточки рядом со стулом.

– Очень мило, что ты заметил. Я ежедневно затачиваю это оружие.

– Не сомневаюсь, – бормочет он, снимая манжету с одной натертой лодыжки, затем с другой. Закончив, он укладывает инструменты обратно в кожаный чехол, сворачивает его и засовывает в сумку, а из заполненной пустоты на меня дует порыв холодного воздуха.

Нахмурившись, я замечаю внутри что-то серебристое и мерцающее. Что-то, от чего у меня замирает сердце, а мои следующие слова режут как зазубренное лезвие.

– Что там еще?

– Не твое дело.

– Твой драгоценный лунный осколок?

Он смотрит на меня взглядом, пробирающим до костей, затем закрывает клапан сумки. Повернувшись ко мне спиной, он направляется к печи, поднимает крышку кастрюли и помешивает суп.

Я сдуваю с лица прядь высохших волос, перевожу взгляд с сумки на Каана и обратно. Царапая кожу возле ногтя, я постукиваю ногой по земле и делаю такой большой вдох, который, без сомнений, должен снять эту тяжесть с моей груди.

Но этого не происходит.

Лунные осколки бывают самых разных оттенков, в зависимости от того, от какого упавшего зверя они откололись. Большинство из них выкапывают те, кто работает в шахтах, – это следы лунопадов давно забытых времен.

С тех пор как мы начали записывать нашу историю на свитках, было зафиксировано всего три лунопада, и каждый из них произошел сравнительно недавно.

Молодой саберсайт, которому едва исполнилось три фазы, упал на Болтанских равнинах. Молтенмау, достаточно большой, чтобы разрушить кусок стены, поднял в небо облако пыли и песка, которое было видно аж из Гора. И мунплюм… первый упавший более чем за миллион фаз. Возможно, и дольше.

Это чудовище было немаленьким, и падение далось нелегко.

Не обошлось без кровавых последствий.

Серебристый, как ленты авроры, этот зверь сиял светом тысячи лун, пока гравитация не ослабила свою власть над ним. Затем он упал, разлетевшись на множество осколков и создав в Тени кратер такой величины, что в его глубине мог бы разместиться целый город.

По крайней мере, мне так говорили.

Я видела его осколки раньше, в месте, где меня переделывали больше раз, чем я могу сосчитать, – эти великолепные осколки были единственной формой блеска, которая не причиняла мне боли.

Не знаю, зачем Каан собирает осколки упавшего мунплюма, сорвавшегося с небес более двадцати фаз назад, но чутье подсказывает мне, что этот секрет лучше оставить в его кожаной сумке.

Только по этой причине я позволяю тишине одержать верх.