Меня ведут обратно по длинным, извилистым тоннелям печально известной тюрьмы Гора, мимо камер, которые воняют так же мерзко, как и я. Мимо заключенных, которые цепляются за решетку побелевшими руками и смотрят на меня широко раскрытыми глазами – лица изможденные, губы потрескались и потеряли цвет.

Мы проходим мимо мальчика, прижавшегося щекой к решетке. Его глаза – такие остекленевшие и невидящие, что я сомневаюсь, он ли это…

Он моргает, зрачки сужаются, взгляд встречается с моим.

Струны моего каменного сердца натягиваются, потому что я узнаю эти желтые радужки. Эту копну спутанных золотистых кудрей.

Не так давно, перед туманным восходом авроры я нашла его бродящим по Рву. Кровь текла из его носа, который выглядел таким же кривым, как и сейчас, а синяки в некоторых местах говорили о том, что кто-то гораздо более сильный выместил на нем свой гнев.

Я дала ему сферу Феникса. Спросила, не нужна ли ему помощь. Он вложил сферу обратно в мою ладонь и сказал, что хочет сделать это сам…

Я отвожу взгляд, и дрожь пробегает по моему позвоночнику, распространяясь по плечам, по израненной спине.

Меня заталкивают в камеру, и я, спотыкаясь, останавливаюсь. Один из стражников отстегивает меня от цепи, прикрепляет обратно ограничивающий мою подвижность металлический штырь и пинает меня.

Сильно.

Паника захлестывает, когда я лечу к задней стене, уверенная, что сейчас разобью половину лица, потому что мои лодыжки стянуты так туго, что невозможно выставить ногу вперед и остановить падение. Вместо этого я поворачиваюсь и сгибаюсь.

Мое плечо врезается в стену, верхняя часть спины скрежещет по грубо отесанному камню во взрыве зубодробительной агонии, меня скручивает жестокая судорога, пока плоть пылает от невыносимой боли тысячи ударов плетью.

Глубокий, обжигающий крик вырывается у меня из горла и, кажется, эхом отражается от стен, а за ним следует леденящая тишина.

Шипя от боли, я стучу ладонью по полу в такт своей успокаивающей песне, позволяя глазам открыться. Сфокусироваться на стражнике.

Он поднимает с земли сломанный замок моей камеры, а потом смотрит на меня так, будто это я виновата в том, что король своим железным кулаком сломал его. Он запирает мою дверь новым замком, который снял с задвижки пустой камеры, и уходит вместе с остальной моей свитой в доспехах – их тяжелые шаги затихают вдали.

Ему повезло, что я закована в цепи и заперта в камере, иначе я бы сжала его сердце в кулаке за то, что он заставил меня кричать.

– Полагаю, все прошло не очень хорошо? – спрашивает Врук, находясь так близко, что я чувствую, как его усы касаются моей руки.

– Как и ожидалось, – бормочу я сквозь стиснутые зубы.

Он тянется, кладет лапу на мою руку, и я благодарю Творцов за то, что он выберется наружу. Миру нужно больше таких, как он.

Я на мгновение накрываю его лапу своей рукой, прежде чем опустить.

Он делает то же самое.

По тоннелю катится тележка с помоями. Миски скользят по полу, а затем раздаются хлюпающие звуки жадной еды.

В моей камере появляется миска, и я смотрю на нее, не испытывая ни малейшего чувства голода, которое терзало меня раньше: ноющая пустота сменилась скручивающим внутренности ужасом.

Я ногой подталкиваю ее влево, поскольку Врук, судя по всему, скоро выйдет.

Костлявый самец прекращает свое неистовое поглощение пищи, с его бороды капает жижа, когда он смотрит на меня.

– Нет, – бурчит он, возвращая миску обратно в мою камеру. – Ты умрешь с голоду.

Я смотрю прямо в его запавшие глаза.

– Меня скормят драконам на следующем восходе авроры. Это пустая трата еды.

Кажется, все перестают есть, и тишина наслаждается эхом моих слов.

– Мне жаль, – бормочет он.

Мне тоже.

Жаль, что у меня не будет возможности отомстить за смерть Эсси и что я покидаю этот прекрасный, разрушающийся мир.

Я люблю жизнь, какой бы болезненной она ни была временами. Я люблю цвета нашего королевства и то, как постоянно меняются облака.

Все время в движении.

Мне нравится, как драконы парят в усеянном надгробными камнями небе, совершенно свободные. Люблю чувствовать, как падает снег на мою кожу, как морозный южный ветерок щиплет мой нос, и его кончик немеет, словно от ледяного поцелуя.

У меня наворачиваются слезы, когда я думаю о той маленькой луне, которую я, возможно, никогда больше не увижу…

Я люблю ее больше всего на свете.

Я мягко улыбаюсь вуто и снова просовываю миску под решетку.

На этот раз он берет ее.