Восемь стражников проводят меня через величественный зал. Из разноцветных окон льется калейдоскоп света, который согревает мое лицо. Я иду медленно, каждый шаг – это победа, моя влажная туника цепляется за разорванную липкую кожу спины.

Каждое движение вперед кажется тяжелее предыдущего, как будто гравитация прижимает меня своим большим пальцем, медленно усиливая давление.

Черные пятна начинают мелькать у меня перед глазами, когда стражник дергает меня за цепь, заставляя свернуть за угол. Мы подходим к основанию лестницы, скрытой в тени, и я сглатываю мучительный стон.

Если бы я знала, что эта прогулка будет такой утомительной, то, возможно, съела бы последнюю порцию каши, а не отдала соседу, как делала с большинством других.

– Шевелись, – рычит стражник позади меня, толкая меня между лопаток.

От приступа невыносимой боли у меня подгибаются колени, тело содрогается, воздух вырывается сквозь стиснутые зубы. По позвоночнику стекает теплая влага.

Разминая шею, я преодолеваю лестницу по одной ступеньке за раз, пока мы не оказываемся на круглой железной сцене у основания куполообразного амфитеатра. Меня выталкивают вперед на несколько гулких шагов. Металл под ногами гладкий и холодный, а цепь, надетую на мою шею, прикрепляют к железной петле, торчащей из земли.

Надо мной – низкие перила, тянущиеся вдоль всего амфитеатра. За ними кольцом сидят мужчины, каждый из которых украшен несколькими знаками стихий.

Знать и канцлер с пронзительным взглядом.

Они одеты в яркие мантии, сочетающиеся с потолком, на котором изображены летящие молтенмау с разноцветным оперением и длинными хвостами, украшенными пушистой кисточкой на конце, скрывающей их ядовитый шип.

Я опускаю взгляд вниз, осматривая себя, заляпанную кровью, грязью и еще неизвестно чем. Глубоко вдыхаю запах своей сорочки и морщусь.

Я поднимаю глаза на пялящуюся на меня знать.

– Прошу прощения, – говорю я, и мой голос эхом разносится по огромному пространству. – Забыла принять ванну перед нашей важной встречей.

Тишина.

–Не бери в голову, заключенная семьдесят три,– бормочу я фальшивым баритоном.– Мы знаем, что у тебя было много дел.

Мои стражники спускаются по лестнице, а я поднимаю взгляд к бельэтажу, опоясывающему Колизей. Он гораздо выше, чем тот, на котором сидит знать, его перила по пояс большинству фейри, стоящих за ним и смотрящих вниз со своих мест. Там стоят те, кто получает удовольствие, наблюдая, как знать разрушает жизни. Не могу понять, зачем им это. Но, если честно, я намерена устроить шоу сегодня, так что они получат свою порцию зрелищ.

Я всматриваюсь в лица, опасаясь, что замечу кого-нибудь знакомого – того, кто может совершить какую-нибудь глупость, – и получаю удар в грудь, когда вижу короля-инкогнито, который смотрит на меня со своего места среди простолюдинов.

Проклятье.

Даже несмотря на то, что он в капюшоне и его лицо наполовину скрыто тенью, я все равно чувствую, как его взгляд скользит по мне, оставляя колючий след.

Не знаю, чем я заслужила его гребаное внимание, но мне хотелось бы избавиться от него.

Я отвожу взгляд и смотрю на пустой каменный трон, стоящий среди кресел знати, гадая, когда же король Сумрака присоединится к вечеринке.

Может быть, он опаздывает?

Канцлер трижды ударяет молотком, и мое сердце бьется в унисон. Он откладывает молоток и ломает печать на свитке, разворачивая его, что означает начало судебного разбирательства.

Мое сердце замирает.

Я прихожу к мрачному осознанию того, что наш хвастливый король, должно быть, все еще находится в Дрелгаде, и меня охватывает разочарование…

Проклятье. Вот и все мое веселье.

Я так хотела сказать ему, что лучше бы он разгребал навоз, а не управлял Сумраком.

В воцарившейся тишине канцлер смотрит на меня поверх своего крючковатого носа, с его мочки свисают коричневая и прозрачная бусины, а рыжая борода заплетена в две косы.

– Закон Сумрака гласит, что те, кто слышит песни Творцов, обязаны носить бусины стихий, – говорит он, завораживающе растягивая слова, которые эхом разносятся по пространству, казалось бы, созданному для усиления звука. – Прежде всего следует отметить, что ты не носишь ни одной из них и выдаешь себя за пустую.

Писец в трех шагах от меня, сидящий за столом рядом с одетым в белое руни, царапает свиток кроваво-красным пером, и звук доносится так отчетливо, что кажется, будто слова врезаются в мою плоть.

–Я думала, что я пустая, – заявляю я, пожимая плечами. Разрывающая плоть боль пронзает мою спину, заставляя мои внутренности содрогнуться, и следующие слова я произношу сквозь стиснутые зубы. – Представьте мое удивление, когда Клод прошептала мне на ухо красивые слова и помогла разорвать легкие всех этих солдат.

Сверху доносится неодобрительный ропот.

Глаза канцлера прищуриваются.

– Насколько я понимаю, ты достаточно свободно говоришь на языке Клод, чтобы предположить, что ты слышишь ее уже некоторое время.

Я широко улыбаюсь.

– Новичкам везет.

– Ложь.

Я бросаю косой взгляд на широкоплечего светловолосого руни, затем опускаю глаза и рассматриваю две золотые пуговицы, украшающие центральный шов его мантии. Гравировальная палочка и маленькая музыкальная нота.

Чтец правды.

Он смотрит на меня бесстрастным взглядом, и я хмурюсь.

– Грубо.

– А Булдер? – спрашивает канцлер. – Что с ним?

Я наклоняю голову набок.

– Тебе никогда не хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила твоих врагов? Похоже, моя мечта сбылась. Повезло.

– Это не ложь.

– Видишь?

Канцлер смотрит на меня нахмурившись, как будто представляет, как меня поглощает дыра в земле, пока мы разговариваем.

Прочистив горло, он начинает читать свиток.

–Ты, заключенная семьдесят три, – он смотрит на меня, прищурив глаза, и моя улыбка становится тем шире, чем сильнее он хмурится, – настоящим обвиняешься в убийстве двадцати трех солдат короны…

– Двадцати пяти, – поправляю я, и толпа снова гудит, а канцлер поднимает бровь.

– Прости?

Если уж он собирается зачитать мое обвинение, то пусть сделает это правильно.

– Лично я сбилась со счета. Но стражник, который привел меня сюда, сказал, что я убила двадцать пять. – Канцлер открывает рот, чтобы возразить, но я перебиваю его: – Кроме того, я бы хотела, чтобы в протокол было внесено, что я откусила фалангу пальца Рекка Жароса. Только недавно мне удалось выковырять то, что от него осталось и застряло у меня между…

– Достаточно.

– Жаль.

Он смотрит на меня так, словно готов содрать с меня кожу, и даже писец прекращает свое непрерывное царапанье.

–Ты находишь это… забавным?

– Вы неправильно меня поняли. – Я становлюсь абсолютно серьезной, и мой ответ похож на выплюнутый в него кусок окровавленной плоти, сопровождаемый рычанием. – Я нахожу это невероятно трагичным.

На этот раз никакого ропота. Только жадная тишина, проникающая до костей.

– Правда.

Да, это так.

– Принесите доказательства! – кричит канцлер.

Я замираю в повторяющемся эхе его крика, пока по лестнице за моей спиной поднимается мужчина с двумя мешками, которые он бросает на землю передо мной, а затем ослабляет завязки. Он начинает вытаскивать лоскуты высушенной кожи и раскладывать их на земле полукругом вокруг меня. На каждом из них вырезаны буквы, сделанные моей собственной рукой.

Безошибочно узнаваемые.

Я уверена, что ни у кого больше нет такого почерка, как у меня. И уж точно ни у кого нет такого опыта, чтобы резать глотки и сбрасывать тела со стены. Я надеюсь.

– Их изъяли у подтвержденных жертв Fíur du Ath, – заявляет канцлер. – Каждая жертва была важным, уважаемым членом нашего общества. Их гибель нанесла сокрушительный удар по короне.

Гордо расправив плечи, я уже собираюсь поблагодарить его за комплимент, когда он машет у моего лица знакомой доской, украшенной тремя словами, нацарапанными углем.

Заключенная семьдесят три

—А это твои… каракули, когда ты расписывалась за свою пайку, – говорит он с презрительным выражением в жестоких глазах. – Если это вообще можно так назвать. Уверен, мой малыш справился бы лучше, а ведь он едва выбрался из колыбели.

Кто-то из знати разражается хохотом, от которого у меня сводит грудь, и я чувствую себя ничтожной. От этого горят щеки.

Я училась писать куском угля на полу камеры, и как бы я ни старалась, я не могу заставить слова, которые я пишу, не выглядеть так, будто я все еще царапаю их на камне. Каждая буква – это мрачный призрак из моего прошлого, но я не позволю им победить меня.

Я прищелкиваю языком, переводя взгляд с одной полоски кожи на другую, пока стражник продолжает выкладывать их на полу.

– Молодец. Одна извилина у вас точно есть. – Я встречаю пристальный взгляд канцлера. – Я бы подбодрила вас, но уверена, что вы сами сделаете это сегодня перед сном, пока будете стоять у зеркала в полный рост, надрачивая свой крошечный член.

Толпа ахает. Лицо канцлера краснеет, вены на его висках вздуваются. Он открывает рот, и по его прищуренным глазам я вижу, что он подумывает высказаться. Вероятно, теми словами, что я использовала бессчетное количество раз, о чем свидетельствуют лоскуты плоти, устилающие землю у моих ног.

Он поджимает губы и прочищает горло.

Поднимает подбородок.

– Ты не отрицаешь, что лишила жизни этих несчастных?

Я смотрю вверх, прямо в глаза короля-инкогнито, всё не сводящего с меня глаз, любезно желая, чтобы он отвалил.

Я пожимаю плечами, когда снова встречаюсь взглядом с канцлером, и нити боли пронзают мою плоть, словно огненные вены.

– Это кажется немного бессмысленным, учитывая доказательства, не так ли?

– Мне не нравится твое отношение, – возмущается он, а остальная знать перешептываются между собой, бросая на меня взгляды, полные отвращения.

Неверия.

Ярости.

– Что ж, прошу прощения за то, что задела ваши чувства.

Он открывает рот, но я его перебиваю.

Снова.

–А мне не нравится, что я вынуждена убирать грязь с улиц, потому что этим королевством управляет имбецил, который считает, что наличие члена, трех бусин, свисающих с его уха, жестокого дракона и мощной армии означает, что ему не нужно решать проблемы, существующие в его королевстве.

Верхний бельэтаж взрывается оглушительными криками, знать переглядывается между собой, некоторые из них вскидывают руки вверх, выкрикивая слова в адрес канцлера. Как будто это он виноват в том, что у меня есть мозг, который думает, и рот, который говорит, но нет чувства самосохранения, чтобы не использовать ни то, ни другое в их присутствии.

Хорошо. Надеюсь, я устроила достаточно зрелищное представление, чтобы знать была довольна тем, что меня поймали. Рекк найдет себе другую цель, а повстанцы выйдут из-под огня – пусть и ненадолго.

Если уж я ухожу, пусть это будет красиво. Мне ведь нечего терять.

Больше нет.

Канцлер трижды ударяет молотком по столу, заставляя всех замолчать.

– Ты так публично проявляешь неуважение к нашему королю? – рычит он, его щеки такие же красные, как и его плащ.

Я вскидываю бровь.

– Это риторический вопрос или я должна ответить?

Знать перешептывается между собой, пока я раскачиваюсь взад-вперед с носка на пятку, отчаянно желая покончить с этим. Миска с помоями зовет меня по имени.

Я снова поднимаю взгляд на бельэтаж.

Он все еще наблюдает за мной, скрестив руки на широкой груди.

Я вздыхаю, выковыриваю грязь из-под ногтей и стряхиваю ее.

– Мне невероятно надоел этот разговор. Может, перейдем к той части, где меня приговаривают к казни за то, что я убрала мусор? Это то, что меня больше всего волнует.

– Ты хочешь умереть? – спрашивает канцлер, не пытаясь скрыть своего шока.

– Нет, – бормочу я, освобождаясь от очередного комка грязи. – Просто мне так надоело смотреть на твое уродливое лицо, что смерть начинает казаться чем-то приятным.

Его верхняя губа оскаливается, демонстрируя клыки, и я уверена, что вена у него на виске вот-вот лопнет. Я подмигиваю ему, хотя, учитывая, что мой второй глаз все еще наполовину заплыл, это больше похоже на моргание.

Ну, я попыталась.

– Ты признаешь себя виновной? – выдавливает он из себя.

– Да. По всем пунктам.

– Она не лжет, – заявляет чтец правды.

– Не посмела бы. – Я оглядываюсь через плечо на писца и встречаю его округлившиеся глаза. – Ты, вероятно, сможешь добавить еще несколько обвинений. Уверена, что выполню квоту, если вы хорошенько поищете. Я практически «шоу одного актера».

Снова ропот.

Удивительно, что им еще есть о чем поговорить.

– Кто за то, чтобы заключенная семьдесят три была публично осуждена и четвертована на следующем восходе авроры?

Я игнорирую бешеный стук своего сердца, когда более половины знати поднимают руки, включая толпу, собравшуюся на бельэтаже.

Я тоже поднимаю руку.

Большинство, вероятно, выбрало бы Колизей, но я предпочту, чтобы меня разорвали на части, пока мое сердце еще бьется, чем отдали на растерзание огнедышащим драконам, спасибо большое.

– Кто за то, чтобы скормить ее молтенмау?

Поднимается очередная волна рук, и писец тихо подсчитывает их.

– Ничья, – объявляет он, устремляя взгляд на бельэтаж, похоже, пересчитывая голоса.

Я хмурюсь.

Только не это.

Я тоже решаю посчитать – и поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как знакомый руни в капюшоне вытягивает руку, словно заносит свой собственный молоток.

Отдавая свой голос.

–О, отлично,– кричит писец.– Драконы – с перевесом в один голос!

У меня кровь стынет в жилах, сердце бешено колотится, голова кружится, и я уверена, что сейчас потеряю сознание. Но это не мешает мне пронзить короля-инкогнито свирепым взглядом, который, надеюсь, он прочувствует до самых костей.

Я должна иметь возможность умереть так, как хочу, провались оно все!

Король опускает голову, и я представляю, как срубаю ее с плеч и смотрю, как она падает на землю, но тут канцлер снова ударяет молотком по столу.

Я вздрагиваю, взгляд опускается одновременно с моими внутренностями.

– Решено. Заключенная семьдесят три, ты будешь доставлена в Колизей к следующему восходу авроры, и колокол будет звонить по тебе. Да смилостивятся Творцы над твоей запятнанной душой.