Я погружена в ледяной сон, мягкий, как тонкий хвост, обвивший мое тело, плывущее по течению небытия.

Прекрасного гипнотического небытия.

Пока что-то не щелкает рядом с моим ухом, вырывая на поверхность и бросая в болезненный крик реальности.

Горячей, болезненной, тяжелой реальности.

Мои лодыжки закованы в кандалы, и весь мой вес приходится на запястья, которые связаны вместе сверху. Плечи грозят выскочить из суставов. Правое пронзает острая боль, и я понимаю, что то, чем меня пырнули, прочно засело в кости.

Но эта боль – лишь капля в море той, что я испытываю. Болит каждая мышца, будто меня выжимали под разными углами, а потом встряхивали, как тряпку для мытья посуды. Даже челюсть и десны болят так, словно я грызла что-то плотное и тягучее, пока сознание находилось где-то далеко от невыносимой боли в сердце.

Я провожу языком по зубам и чувствую, что в узкой щели между клыком и соседним зубом застрял вязкий кусочек… чего-то.

Покрывшись мурашками, я решаю, что мне не стоит знать, что это такое.

Удается приоткрыть только одно веко – второе разрывается от боли, глазное яблоко пульсирует.

Я стону, разглядывая окружающую обстановку сквозь слипшиеся от крови пряди волос. Мои кожаные ножны и перевязь свалены в кучу на полу неподалеку, большая часть оружия пропала.

Дерьмо.

Я рассматриваю простые каменные стены, украшенные несколькими зажженными факелами. Прямо передо мной – деревянная дверь, от которой тянется кровавый след, ведущий прямо сюда… туда, где я подвешена…

Мой взгляд падает на комбинезон, который раньше был коричневым, а теперь пропитался красным.

Кроваво-красным.

Мое сердце замирает.

Что бы ни случилось за время моей отключки, я оказалась связанной в незнакомой комнате, вся в крови, с застрявшим между зубами куском чего-то вязкого и, скорее всего, с раздробленной глазницей.

Плохи дела.

Я заглядываю внутрь себя, направляюсь к своему озеру и содрогаюсь от открывшегося зрелища: обычно гладкая, покрытая льдом поверхность теперь усеяна ледяными осколками и вздыбленными остриями торосов, устремленными ввысь.

Ну и бардак.

Я поспешно выбегаю оттуда и возвращаюсь к мокрым стенам маленькой душной комнаты.

Затылок покалывает, будто ко мне подошли вплотную сзади.

Жуткую тишину нарушает ритмичный стук тяжелых, грохочущих шагов, и я вспоминаю слова Эсси: «Когда он уходил, его сапоги лязгали…»

У меня кровь стынет в жилах.

Я слышу, как он кружит вокруг меня, словно один из пресловутых хьюлингов Тени вокруг своей добычи, – смертельный танец хищника, находящегося на вершине пищевой цепочки. Хищника, который заслужил право поиграть со своей добычей, прежде чем сожрать ее.

Сначала я вижу его ботинки, каблуки с металлическими шпорами, покрытыми кровью и ошметками плоти, и рычу еще до того, как поднимаю на него взгляд.

В ответ на меня смотрят холодные, расчетливые глаза – две лазурные сферы.

Рекк Жарос.

Он улыбается.

– Вот и она.

Я дергаюсь в своих оковах так сильно, что кожа на запястьях рвется, вспыхивая жжением, которое меркнет по сравнению с нарастающей болью в груди.

– Ты убил Эсси.

Мой голос срывается, и я чувствую привкус крови.

– Мы это уже обсуждали, – говорит он, закатывая глаза, и встает передо мной: колонна поджарых мышц и плавных кошачьих движений, за ним, как хвост, волочится длинный хлыст с железным наконечником. – Если хочешь поймать бешеную собаку, нужно использовать правильную приманку. В моей работе приходится быть изобретательным. Как бы тебе ни хотелось думать, что ты особенная, на самом деле в этом не было ничего личного.

Я скажу ему то же самое, когда буду вырезать буквы на его груди после того, как освобожусь от этих гребаных пут. Хотя это будет ложью, и он это поймет, потому что я буду все сильнее хохотать с каждым следующим надрезом. Потому что это личное.

Очень.

Я снова дергаю веревки, стягивающие мои запястья.

И снова.

–По крайней мере, это не было личным, пока ты не откусила мне палец, – бормочет он, поднимая правую руку и помахивая перевязанным обрубком.

Я замираю, а язык так и тянется к тому, что застряло между зубами…

Это обретает смысл. Как и моя ноющая челюсть.

Я втайне надеюсь, что не проглотила его палец, вспоминая прошлые случаи, когда отключалась, а потом приходила в себя с болью в животе и странным привкусом дичи во рту.

Лучше не думать об этом слишком много.

Рекк останавливается передо мной, достает из кармана кожаный кисет, разворачивает его, вынимает курительную палочку и засовывает между губами.

– Итак, – произносит он приглушенно, достает из другого кармана серебряный вельд и откидывает крышку, обнаруживая спрятанный внутри язычок пламени, который теперь пляшет наверху инструмента. С его помощью он поджигает кончик своей палочки, окутывая лицо дымом. – Ты – двойной стихиаль.

Дыхание вырывается из моих легких так быстро, что выражение лица почти искажается.

Проклятье.

Похоже, мой внутренний психопат реагирует, подбирая убедительные слова, которые он использует как камни, чтобы утянуть меня на дно этого озера гибели.

Приходится приложить усилия, чтобы не вздохнуть.

– Неужели? – Я заставляю себя озадаченно нахмуриться, отчего кажется, что глаз вот-вот выскочит. – Я думала, это просто непонятные голоса в моей голове. Странно.

Он вздергивает брови.

– Мне трудно в это поверить.

– Может, тебе стоит использовать свое воображение?

Он жадно затягивается, затем выдыхает мне в лицо, наполняя легкие густым мощным ароматом.

– Полегче с этим дерьмом, – говорю я, откашливаясь. – Не хочу, чтобы они уничтожили твои легкие прежде, чем у меня появится шанс сделать это.

Он наклоняет голову набок и прищуривается.

– Твои глаза изменились. Раньше они были черными. Теперь они голубые.

– У тебя и правда богатое воображение! Талантливый мальчик.

Он хмыкает, продолжая наблюдать за мной, делает еще одну затяжку, сжимая палочку поврежденной рукой, и следующие слова вырываются вместе с клубами дыма.

– Кемори Дафидон, странствующий бард из Орига… Как тебя зовут на самом деле?

– Умри медленной, мучительной смертью, и, возможно, я прошепчу свое имя тебе на ухо прямо перед тем, как у тебя остановится сердце.

– Ты, мелкая… – Его взгляд опускается к моей груди и снова поднимается, губы изгибаются в слащавой улыбке. – Хотя вообще-то не такая уж и мелкая.

– Больше, чем ты можешь сожрать и не подавиться, жалкий кусок дерьма.

Он смеется и делает еще одну затяжку.

– Я ненасытен…

– Если я вынуждена выслушивать твою чушь, то, по крайней мере, расскажи мне что-нибудь, чего я еще не знаю.

–Видишь ли, на этой конкретной работе мне платят за голову. Так что, моя сквернословящая сучка, я предлагаю тебе шанс избежать возмездия за солдат, которых ты меня лишила. И вот за это, – говорит он, поднимая свою раненую руку.

Мое внимание переключается на его хлыст, затем возвращается к глазам.

– Думаешь, я боюсь твоей маленькой игрушки, Рекк?

–А стоило бы.– Он криво ухмыляется, демонстрируя острые клыки и обещание боли.– Железный наконечник кусается.

– Видала и побольше. Но если порка женщины заставляет тебя чувствовать себя сильным мальчиком, то не буду рушить твои мечты. Не волнуйся, я справлюсь. Моих яиц хватит на нас обоих.

На этот раз, когда он смеется, в его смехе нет ни капли искренности.

Он взмахивает рукой.

Хлыст молниеносно рассекает воздух, и дыхание вырывается из моих легких, когда волна боли пронзает мое бедро, разрывая комбинезон и вспарывая кожу.

Я плотно сжимаю губы, борясь с желанием закричать, пока мое тело содрогается. Плоть горит от предвкушения, готовясь к следующему удару, который, несомненно, последует.

– Сейчас ты молчишь, – говорит он, делая еще одну затяжку. – Болтай ты поменьше в «Голодной лощине», ты бы не оказалась в таком затруднительном положении, а твоя подруга не была бы сейчас мертва.

Сердце пропускает удар, потом еще один. Его слова вонзаются в мое нутро, словно наконечники стрел, разрывающие плоть…

Левви.

Он говорит о Левви.

Что означает…

– В свою очередь она передала тебе записку с рунами, с помощью которой я разыскал твое жилье.

Комната кружится, мой беспокойный разум мечется так быстро, что все нити, которые обычно связывают меня воедино, спутываются, пока не превращаются в клубок узлов.

Мои контакты. На случай, если ты захочешь снова выступить вместе…

В тот момент, когда она произнесла эти слова, на ее губах появилась грустная улыбка, как будто они были неприятны на вкус.

Творцы…

Мне не нужно было показывать ей сферу – я бы и без этого обошлась. Но я торопилась. Отвлекалась. Я так отчаянно хотела завершить миссию, за которую боролась.

Я была слепа. Глупа.

Эгоистична.

И теперь Эсси мертва.

Я стону: свежая информация острой болью вспыхивает в моей груди, попадая прямо в рану, которая еще не успела зарубцеваться.

– Представь мое разочарование, когда я активировал руну слежения и понял, что записка не привела меня в Расцвет, – говорит Рекк, направляя на меня дымящуюся палочку и стряхивая пепел. – Значит, ты просто солдат. Та, кого они используют для грязной работы. Понимаешь, мне нужен кто-то, кто имеет тесные связи с Фениксом или, по крайней мере, знает, где находится Расцвет. Ты можешь помочь мне?

Серим.

Я опускаю подбородок, глядя на него исподлобья, мысли мечутся в голове.

Как бы я ни ненавидела эту сучку, я никогда не смогу отдать ее этому придурку-садисту. Это поставит под угрозу не только Руз: если этот монстр завладеет флаконом, который висит у Серим на шее, многие, кого я уважаю, станут жертвами короны.

Это не вариант.

Нет.

– О, не смотри на меня так. – Он глубоко затягивается, а затем бросает свою курительную палочку на землю и давит каблуком. – Мы оба знаем, что, как только я передам тебя короне, Гильдия знати устроит показательное шоу, и это не закончится для тебя – моей хорошенькой бешеной дворняжки – ничем хорошим. Однако в этой комнате, – говорит он, поглаживая рукоять хлыста, – у тебя есть уникальная возможность избежать такой участи, если ты решишь… не знаю… – он качает головой из стороны в сторону, – снова поболтать. Понимаешь, к чему я клоню?

– Да, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – И от всей души отказываюсь.

Нахмурившись, он приседает так, что я смотрю на него сверху, и одаривает меня взглядом, полным замешательства.

–Мне кажется, ты все же не понимаешь. Я даю тебе шанс выжить, ты, тупая сука.

–Ошибаешься. Я знаю, в какую больную, извращенную игру ты играешь. Я отказываюсь в ней участвовать. Так что можешь щелкать своей игрушкой и кромсать меня, но единственное, что ты из меня выдавишь,– моя кровь.

Слова эхом разносятся по помещению, отражаясь от стен.

Я собираю полный рот слюны и плюю.

Плевок попадает ему в глаз, и я с удовольствием наблюдаю, как дрожит его верхняя губа и морщится лицо.

Он поднимает руку, чтобы стереть кровавый след.

– Да будет так, – усмехается он и встает.

В четыре коротких шага он оказывается у меня за спиной и хватает меня за ворот.

Что-то холодное и острое скользит по моей спине.

Раздается треск ткани, когда одежда рвется, как лист оберточного пергамента, обнажая кожу. Лезвие со звоном падает на землю – единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем первый удар впивается в кожу огненной лентой.

Мое тело дергается, но я проглатываю крик, отказываясь выпустить его на свободу. Отказываясь доставить ему удовольствие своим воем.

Еще один свистящий удар рассекает воздух, разрывая мое тело от плеча до позвоночника.

Дрожь зарождается в животе и распространяется по органам, костям, по истерзанной коже, когда он хлещет меня.

Хлещет.

Хлещет.

Брызги крови разлетаются вокруг, мое тело вспарывают снова и снова, пока я не чувствую, как кожа лоскутами отходит от плоти, шлепая по спине каждый раз, когда я вздрагиваю под шквалом беспощадных ударов.

Но как бы сильно он ни бил, боль от хлыста – ничто по сравнению с болью, которую я испытывала, когда ускользала Эсси. Когда она испускала последний вздох и тепло покидало ее тело.

Я смотрела на нее в последний раз и мечтала, что у нее вырастут крылья и она взмоет в небо, чтобы свернуться и занять свое место среди лун, где я могла бы видеть ее. Чтобы мне не пришлось прощаться навсегда.

Поэтому я принимаю эти удары. Рычу сквозь стиснутые зубы, когда расслабляется мой мочевой пузырь.

Умоляю существо внутри меня больше не появляться.

Это мое наказание за то, что я подвела Эсси – во многих отношениях. За то, что верила, будто смогу любить кого-то издалека и их не постигнет та же участь, какая постигла всех, кто проникал под огрубевшие шрамы моего сердца.

Я облачаюсь в удары боли, как в доспехи. Запах моей крови наполняет комнату, пока я не убеждаюсь, что тону в нем.

Пока тьма, затуманивающая мой взор, наконец, не побеждает.