Мидзуно Сара достала из шкафа костюм на вешалке.

Серый брючный костюм в тонкую полоску и светло-розовая блузка. Его купили специально к церемонии поступления в университет.

Она встала перед ростовым зеркалом и приложила костюм к себе. В универмаге он был ей к лицу, но сейчас казалось, что строгие, резкие линии словно подавляли ее черты. Будто ее собственное лицо терялось на фоне этих строгих, выверенных дизайнером линий.

Тогда все еще было хорошо… От этой мысли у девушки вырвался вздох. И тут же накатило непреодолимое чувство вины за рожденный ее внутренним эгоизмом порыв.

Костюм купили через два дня после объявления результатов вступительных экзаменов. Они с матерью поехали в универмаг вдвоем. Мать тогда радовалась даже больше, чем сама Сара. Она помнила, как несколько раз сказала маме, мол, «не ты же в университет поступаешь». Потом она вдруг предложила дочери купить помаду. Сара возразила, что подарок к поступлению они уже определили: девушка хотела кольцо от «Тиффани». Но мать только рассмеялась:

– Будет дополнением.

Ослепительно-белый свет в отделе косметики безжалостно подчеркивал следы от прыщей на подбородке и загрязненные поры на носу, отчего Саре стало некомфортно находиться там. Зато мать едва ли не подпрыгивала от восторга, весело приговаривая:

– Какую же выбрать?

В итоге она остановилась на «Шанель».

– Кстати… в молодости я мечтала о помаде от «Шанель», – пробормотала мать.

Сара удивилась. Мать, всегда равнодушная к моде, никак не вязалась в ее представлении с «Шанель».

– Тогда не надо мне, купи себе, – сказала девушка.

Мать улыбнулась еще шире:

– Мне уже не нужно. Я свое прожила.

Почему-то, вспоминая ту мать, Саре становилось не по себе. Тогда она просто показалась счастливой, пусть и чересчур. Но сейчас, оглядываясь назад, девушка не могла отделаться от ощущения, будто в Идзуми что-то вселилось.

И не только тогда. Но и когда Тайки поступил в старшую школу. Когда мать сказала, что купила торт из «Клевера». Когда они всей семьей сидели за столом. В воспоминаниях Сары мать всегда была какой-то неестественной, словно из нее исчезла почти вся гамма чувств и осталась одна лишь радость.

Может быть, это были последние моменты счастья, которые ей подарили небеса.

Сара убрала костюм обратно в шкаф. Вздох сорвался снова.

Спустившись на первый этаж, она, как и ожидала, не увидела мать ни на кухне, ни в гостиной. Отец ушел рано, похоже в очередной раз пропустив завтрак: кухня выглядела нетронутой.

Раздвижные двери в комнату в традиционном стиле были закрыты, но между ними оставалась узкая щель. Скорее всего, отец заглядывал туда, проверяя мать.

Сара приблизилась и заглянула внутрь. Прямо напротив стоял белый алтарь: фотография Тайки и урна с его прахом. Перед алтарем лежало скомканное одеяло.

Мать теперь целые дни проводила в этой комнате: либо в оцепенении сидела перед алтарем, либо лежала, накрывшись одеялом с головой.

Прошло десять дней с тех пор, как умер Тайки.

Поначалу казалось, что она вообще не осознала его смерть. Реагировала только на нападки прессы и общества, но факт потери сына словно исчез из ее сознания.

Помнит ли она, что кричала на церемонии выноса гроба? «Мы ни в чем не виноваты! Как с нами такое могло случиться?! Так не должно быть!»

Сара была уверена: если бы мать промолчала перед телекамерами, все быстро бы улеглось. Не поступок Тайки, а именно слова Идзуми вызвали всеобщую неприязнь.

Несколько дней мать тратила всю энергию на то, чтобы докричаться, достучаться до общества. Объяснить, что Тайки не виноват. И больше ни о чем думать не могла.

Перелом произошел ровно неделю назад. Находясь в своей комнате наверху, Сара услышала пронзительный звук, не похожий ни на что, что она слышала раньше. Она поняла, что это был крик матери, только когда услышала шаги отца, сбегавшего по лестнице. Последовав за ним в гостиную, девушка увидела мать, которая, как ребенок, махала руками и ногами и рыдала. Ее лицо, мокрое от слез и соплей, было ярко-красным и выглядело так, будто могло лопнуть в любой момент. Между всхлипами она раз за разом повторяла имя сына:

– Тайки!.. Тайки…

После того случая мать замкнулась в своем горе.

Сегодня будет так же? Только бесконечный плач и выкрики имени сына? Душа будто покидала тело Идзуми в такие моменты, а от нее самой оставалась лишь пустая оболочка.

Сара собралась и открыла холодильник. Там были блюда, которые привезла бабушка по отцовской линии, живущая в соседнем городе, но ни аппетита, ни времени не было. Она отпила немного молока с истекшим вчера сроком годности и вылила остаток в раковину.

– Мам…

Сара позвала через щель в дверях – ответа не последовало. Скомканное одеяло оставалось в том же состоянии, в каком она видела его ранее. Сару охватила тревога: вдруг мама тоже умерла?

– Мама?

Она раздвинула двери и вошла.

– Ты в порядке?

Осторожно приподняла одеяло.

Мать лежала лицом к ней. Глаза были открыты, но пусты – словно ничего не видели. Веки опухли, спутанные волосы падали на лицо. Эта обнаженная пустота встревожила Сару, и она сама удивилась этому чувству.

– Мам… Тебе все-таки надо что-нибудь поесть. В холодильнике есть еда, бабушка принесла.

Выражение лица матери не изменилось.

– Я пойду в университет. Сегодня будет распределение по группам. Если что-то случится, позвони мне.

Она накрыла мать одеялом до плеч и поднялась. Уже выходя, уловила, как мать втянула воздух. Сара обернулась – вдруг что-то скажет?

– Как ты вообще можешь идти…

Она не смотрела на дочь. Поэтому Сара решила, что ослышалась. Очень хотела в это верить.

Она молча повернулась спиной, помедлила и тихо сказала:

– Я пошла.

Двери закрылись.

Слова, которые Сара хотела бросить матери, застряли в горле.

«Ты вообще заметила, что я не пошла на церемонию поступления? Что так и не надела новый костюм? Что ни разу не воспользовалась помадой от „Шанель“?»

Все – о себе. И притом о пустяках. Саре стало стыдно за то, что именно эти мысли первыми всплыли в голове.

Она осознавала: в ней живет тихое, едва заметное разочарование. Оттого, что кольца от «Тиффани», скорее всего, уже не будет. Это чувство – ни большое, ни острое – всплывало внезапно, как мыльный пузырь. И все же думать об этом, когда прошло всего десять дней со смерти Тайки, казалось в высшей степени подлым.

Родные и друзья часто говорили, что Сара добрая. Она и сама считала себя добрее большинства людей. Но, возможно, это было неправдой. По-настоящему добрый человек не думает о кольцах, когда умирает младший брат. Возможно, он даже не смог бы пойти в университет от потрясения.

Сара накинула на плечо сумку – и в этот момент услышала плач матери. Крики, почти вопли.

Мать по нескольку раз в день внезапно начинала рыдать или выкрикивать имя Тайки снова и снова. Это было уже не отсутствие самоконтроля – скорее, она полностью отказалась от него.

Сара приоткрыла только что закрытую дверь.

Мать скинула одеяло и лежала, уткнувшись лицом в матрас, колотя по нему сжатыми кулаками и дергая ногами. Она выла и стонала, повторяла имя сына и какую-то бессвязную чушь. Ею владели чувства, рвущиеся изнутри. Казалось, вместе с разумом исчезла и личность. Никогда прежде Сара не видела взрослого, который так, без остатка, отдавался страданию.

Внутри нее что-то щелкнуло.

Ее сердце словно замерзло, утонуло и одновременно пробудилось – все это слилось в одно короткое ощущение холода.

Каждый раз, видя, как мать кричит и плачет, Сара странным образом становилась спокойной. Будто у нее самой отняли право горевать.

Подошвы ног матери, обращенные к Саре, были белыми; края пяток пересохли. Она дергала ногами, как капризный ребенок, но звук ударов о постель был глухим, пустым, совершенно несоразмерным интенсивности действия.

Постепенно возникло чувство, будто она смотрит на малознакомого человека издалека. Как будто в попытке спастись от собственной черствости, Сара закрыла двери и направилась к выходу.

Она приоткрыла входную дверь и огляделась. Никого.

Журналисты дежурили у дома всего три-четыре дня. По словам бабушки, примерно столько же новостные программы мусолили историю Тайки. И все же Саре казалось, что откуда-то в нее вот-вот полетят стрелы журналистских диктофонов, а из окон соседних домов примутся следить холодные глаза.

Она шла, опустив голову и глядя себе под ноги. Ей казалось, что этим она предает Тайки. У Сары не было ни смелости, ни жара в груди, чтобы, как мать, поднять лицо и сказать: «Он не сделал ничего плохого, мы ни в чем не виноваты».

Потому что она не горевала от всего сердца? Потому что думала только о себе?

Сара больше не понимала, что именно чувствует.

Распределение закончилось, и девушку накрыла настолько мощная волна усталости, что она была готова свалиться с ног.

Часы, проведенные в напряжении, оставили легкую, покалывающую головную боль и скованность мышц по всему телу. От перенапряжения кожа неприятно зудела, словно по ней пробегали мелкие разряды.

Ничего из того, чего Сара боялась, не произошло.

Ее не обвиняли в лицо, не тыкали пальцем, не задавали вопросов о случившемся. Она не слышала шепота за спиной, не ловила на себе пристальных взглядов. Но и ощущения, что ее намеренно игнорируют, тоже не было.

Сара была всего лишь одной из нескольких сотен студентов.

Она сложила выданные материалы в шопер и поднялась со своего места.

До Сары доносились разрозненные голоса других студентов.

– У меня номер студенческого вообще проклятый…

– Дай глянуть.

– Видишь? Тут же «умри» читается, нет?

– Слушай, может, зайдем за тортом по дороге?

– Завтра же медосмотр, нас на весы ставят.

– А второй иностранный какой брать будем?

– Разговоры о наборе в клубы тебя не пугают?

Никто не обращал на Сару внимания.

Из всего ее класса в старшей школе только она поступила в этот государственный университет, на педагогический факультет. У нее была дружная компания из четырех человек, но все остальные разъехались по разным вузам.

Незнакомые лица проплывали перед глазами. Незнакомые голоса скользили мимо.

Казалось, Сара ступила в совершенно новый мир.

И вдруг ее охватило странное ощущение: а правда ли Тайки умер? Смерть брата в аварии, телефонные звонки с угрозами, мать, утонувшая в горе, – все это словно относилось к какому-то другому, скрытому миру, существующему по ту сторону реальности.

Сара не знала точно, насколько громким был общественный резонанс вокруг гибели брата. Она избегала смотреть телевизор или заходить в интернет, а друзья звонили и писали только для того, чтобы поддержать ее. Журналисты, толпившиеся на похоронах, неумолкавшие телефоны, густая атмосфера горя и отчаяния – то, что происходило в радиусе нескольких десятков метров, не становилось событием мирового масштаба на самом деле.

И от этого спокойствия за пределами круга страданий хотелось плакать.

Выйдя из актового зала, она набрала домашний номер с мобильного. Гудки тянулись один за другим, затем включился автоответчик.

– Мам? – тихо сказала Сара, но ответа не последовало.

Наверное, она и сейчас сидит перед алтарем, зовет Тайки и плачет.

– Ты же из первой школы Маэбаси, да? – вдруг раздалось за спиной, совсем рядом.

Сара обернулась. Перед ней стояла высокая девушка.

– Вроде бы из класса «Б»?

Она не успела ответить, а та уже продолжила. Лицо было смутно знакомо – даже не лицо, а вся фигура: прямая, словно в землю вбили ровный столб.

– А ты не из «В» класса, случаем? – спросила Сара.

– Вспомнила-таки, – радостно улыбнулась девушка.

Из-за короткой стрижки в ней было что-то мальчишеское. Она представилась: Отомэ Кандзаки.

– В моем имени первый знак пишется как «младший», – она хмыкнула, взъерошив короткие волосы, – что забавно контрастирует с моим ростом, поэтому надо мной всю жизнь смеются.

И как-то само собой вышло, что они пошли рядом, но Сара все равно оставалась настороженной. Почему Кандзаки заговорила с ней? Только потому, что они учились в одной школе? Или хочет спросить о Тайки? Намерения девушки были непонятны, и это не давало расслабиться. Неужели теперь каждый раз, когда кто-то заговорит с ней, придется испытывать такую тревогу? И сколько это будет продолжаться?

– У нас в классе я одна пошла на педагогический, – сказала Кандзаки чуть смущенно. – В экономическом еще есть наши ребята, но это другой факультет. Так что мне как-то не по себе… Увидела тебя и решила подойти.

– У меня так же, – ответила Сара. – У нас есть поступившие на факультет социологии и информатики, но…

У этого университета было три кампуса, и экономический факультет с факультетом социологии и информатики находились в других местах.

– А ты второй иностранный уже выбрала? – спросила Кандзаки.

– Пока нет. Особых предпочтений нет.

– Тогда давай вместе на испанский?

– Ой… Он же сложный, наверное.

– Говорят, наоборот: зачеты легко получить, а преподаватель классный и не строгий. Брат рассказывал.

– Твой брат тоже здесь учится?

– Ага. На инженерном.

– Выходит, у него занятия тоже в другом кампусе.

Сказав это, Сара вдруг заметила, что улыбается, будто так и должно быть. Такая реакция напугала и ее саму, а затем последовала волна вины.

– Слушай, у тебя сейчас есть время? – спросила Кандзаки.

– А что?

– Я подумала… может, сходим выпить чаю?

– Да, – ответила Сара слишком быстро, но тут же встрепенулась: – Ой, нет, прости…

Перед глазами всплыла мать, лежащая перед алтарем: расфокусированный взгляд, опухшие веки, спутанные волосы.

– У тебя планы? – мягко спросила Кандзаки.

– Да… – сказала Сара и, поколебавшись, добавила: – У нас с мамой… Ей сейчас нехорошо.

– Понимаю, ты, наверное, переживаешь за нее. Тогда, конечно, тебе лучше поскорее домой. – Кандзаки сразу посерьезнела и сказала это так, словно подталкивала Сару уходить быстрее.

И все же девушка неожиданно резко почувствовала себя разочарованной: Кандзаки не стала ее удерживать.

Та, похоже, не знала, что Сара – сестра мальчика, которого по ошибке приняли за убийцу и который погиб в аварии. Она не знала ни о травле в СМИ, ни о звонках с угрозами. Она жила за пределами того круга страданий в несколько десятков метров. Сара хотела поговорить с ней еще. О втором иностранном, о кружках, о расписании, о школьных годах, о будущем – о чем угодно. Просто оставаться подальше от того круга и продолжать пустые будничные разговоры.

И словно в наказание за эти мысли в сознании вновь возник образ матери, надвигающийся, неотвратимый.

Вечером в воскресенье Сара, закончив покупки в ближайшем супермаркете, вдруг заметила, что идет как будто с трудом, волоча ноги. И поймала себя на простой и неприятной мысли: ей не хочется возвращаться домой.

Отец сегодня вышел на работу, хотя был выходной. Она пыталась убедить себя, что после взятых из-за траура отпускных дней у него просто накопились дела, но никак не могла избавиться от подозрения: он сбегает. Прячется за работой, лишь бы не оставаться с матерью.

– Прошу тебя, – сказал отец перед уходом, глядя на Сару умоляюще.

– Что? – переспросила она.

– Прошу, присмотри за мамой, – повторил он.

Из-за раздвижных дверей доносились рыдания. Слова «А ты куда?» сами просились на язык. Стоило открыть рот – и Сара обязательно сорвалась бы: «Ты все хочешь свалить на меня? Что мне еще сделать?» Поэтому она лишь сжала губы и промолчала.

Прошло две недели со дня смерти Тайки. Казалось бы, всего две недели, но они же были одновременно целой вечностью.

Почему в тот вечер брат ушел из дома? Куда он шел? Эти вопросы постепенно переставали ее терзать. Сколько ни думай, ответ оставался один и тот же: наверняка просто ушел, потому что захотел, не придал этому особого значения.

Перед их домом стояли две девушки.

То ли ученицы средней школы, то ли старшеклассницы. Первой мыслью было, что они к Тайки, – и тут же, словно удар исподтишка: «Брата больше нет». Видимо, сознание Сары до сих пор не приняло этот факт полностью.

Та, что пониже ростом, была вся в черном, будто в трауре, и держала букет в основном из белых цветов. Вторая, в очках, была одета в серый жакет и темно-синюю юбку. Они, похоже, уже нажимали на домофон, но никто не ответил. Девушки растерянно переглядывались.

– Вы друзья Тайки? – спросила Сара.

Обе обернулись на голос. Их лица показались ей смутно знакомыми.

– Мы учились с ним в одной средней школе, – ответила та, что в очках. – Правда, в разных классах.

Та, что вся в трауре, печально опустила глаза.

И тут Сара поняла: это те самые девушки с похорон. Та, что рыдала, вцепившись в гроб, и пытавшаяся ее утешить.

– Вы были на похоронах Тайки, да?

– Да. Завтра у нас поступление в старшую школу… – Девушка в очках говорила четко, словно читая по бумажке заученный текст. – И мы хотели перед этим зайти, поставить ему благовония.

– Спасибо, – сказала Сара, но тут же растерялась.

Что делать дальше? Мать не выходила из комнаты, где стоял алтарь брата. Перед тем как пойти в магазин, Сара заглянула к ней: та сидела, сгорбившись, перед урной с прахом. Стоит ли сейчас знакомить ее с этими девушками? Ответ пришел мгновенно: конечно, нет.

– Маме сейчас нехорошо, – сказала Сара. – Я зайду к ней, а вы подождите, ладно?

Оставив девушек у входа, она прошла в дом.

Раздвинув двери в традиционную комнату, Сара увидела: мать сидела все в той же позе, не шелохнувшись, перед алтарем.

– Мам… тут пришли девушки. Хотят поставить Тайки благовония. Они были на его похоронах. Как ты думаешь?..

Мать резко обернулась, будто ее дернули за ниточку. В широко раскрытых глазах вспыхнула жизнь.

– Марика?..

– Что?

– Это Марика?

В тот же миг в памяти Сары всплыла сцена похорон. Да, ту девушку, что рыдала у гроба, называли Марикой. Удивительно, что мать запомнила имя.

– Наверное… да.

– Она пришла?.. – Мать поднялась так, словно давно этого ждала.

Девушка в черном назвалась – Такиока Марика, а та, что в очках, – Юки Мураи.

Они неловко опустились на колени перед алтарем, зажгли благовония и сложили руки в молитве. Мать, плача, смотрела на них, а Саре все происходящее казалось нереальным. Будто она наблюдает сцену из сериала по телевизору.

Потом мать предложила гостьям пересесть на диван и заварила чай. Сару поразило, как давно она не видела ее на кухне. Показалось, что она вообще впервые за долгое время видит маму.

Сара колебалась: уйти к себе наверх или присоединиться к разговору. В итоге села за обеденный стол, чуть поодаль от остальных.

– Марика… спасибо тебе, – сказала мать, ставя перед ними чашки.

Почему она благодарит только Марику? Та выглядела так, словно не знала, что ответить.

– Ты ведь говорила о Тайки по телевизору, правда?

– А… да.

– Ты сказала, что он был хорошим человеком. Умным, серьезным, добрым. Спасибо тебе. Правда, – всхлипнула Идзуми, готовая вот-вот расплакаться.

Но первой не выдержала Марика. Она вдруг вскрикнула и закрыла лицо руками. Сара вздрогнула. Пронзительный детский плач резанул по ушам – точно такой же, как на похоронах. И хотя голос был другим, манера плакать была пугающе похожа на материнскую.

Мама смотрела на Марику ошеломленно. Юки, в очках, похоже, привыкла к этому. В ее взгляде было лишь молчаливое внимание.

– Я… я с Тайки… – сквозь рыдания выдавила Марика, не отнимая рук от лица. – Мы с ним… встречались!

Сказав это, она разрыдалась с еще большей силой.

Сара почувствовала странное смешение чувств. Удивление от факта, что у Тайки была девушка. И холодную ясность, похожую на ту, что испытала, когда впервые увидела рыдающую мать. Она не понимала, какое из этих чувств важнее.

Марика никак не могла успокоиться. Мать тоже плакала. Юки гладила подругу по спине, успокаивающе называя ее по имени.

Саре казалось, будто она подглядывает в чужой дом через окно.

– Мы скрывали это ото всех, – сказала наконец Марика, вытирая слезы салфеткой. – Простите.

– Давно? – Мать выглядела совершенно потерянной.

– Примерно полгода. Он признался мне. Сказал, что любит меня… что хочет быть со мной. Но у нас были экзамены, и мы решили никому не говорить, пока не поступим в старшую школу. Мы скрывали это… правда, простите.

Марика низко поклонилась. Мать смотрела на нее с полуоткрытым ртом.

– Я тоже ничего не знала, – тихо добавила Юки. – Они вообще никому не рассказывали.

– Но, – Марика резко подняла голову, – это были обычные отношения, ничего такого! Мы просто общались, вместе учились… – И снова опустила взгляд.

Тайки встречался с этой девочкой. Саре никак не удавалось представить это. Тот самый Тайки, ее брат… Он ведь не выглядел заинтересованным в девочках. Она считала его еще ребенком.

С братом у нее, как казалось Саре, были хорошие отношения. В начальной школе они ссорились по пустякам, но в средней Тайки, младше ее на три года, казался почти малышом. Даже когда он дерзил, это напоминало тявканье щенка – забавного и безобидного. Для Сары брат оставался таким щенком до последнего.

И вдруг ее осенило: возможно, она совсем его не знала. Они не ссорились – вот и все, что Сара принимала за близость. Тайки никогда не делился с ней ни переживаниями, ни секретами. Он отвечал, если его спрашивали, но всегда уклончиво. Сара решила, что ему просто нечего рассказывать. Но, возможно, все было иначе.

– Я… я всегда буду любить Тайки, – подняла взгляд Марика. – Я никогда его не забуду.

Ее последние слова прозвучали почти как клятва, и тут девушка снова закрыла лицо руками, разрыдавшись.