– Мама, помоги… – донесся из темноты ясный голос.

– Тацухико!

Она точно помнила, что закричала, но вырвался ли звук на самом деле, понять не могла.

Глаза Момои Тиэ распахнулись.

Сердце колотилось так, будто вот-вот проломит грудную клетку. Все тело было липким от холодного пота. Она дышала неглубоко и прерывисто. А в ушах, будто выжженный на пластинке, все еще звучал голос Тацухико.

Тиэ лежала на спине на диване, уставившись в белый потолок. Сквозь раздвижное окно в комнату мягко лился дневной свет, оставляя бледные тени в углах потолка и вокруг светильника. Мысль о том, который уже час, мелькнула и тут же погасла, а тело женщины словно придавило невидимой тяжестью, и возможности пошевелиться не осталось.

Она не помнила, чтобы ложилась вздремнуть. Не помнила, чтобы вообще ложилась на диван. Прокручивая в голове последние события, Тиэ вспомнила: у нее закружилась голова, и она буквально рухнула сюда.

Это было после утреннего звонка Фукунаги из «Поляриса».

Он сказал, что в организацию поступил анонимный звонок. Звонивший утверждал: Тацухико в последний раз видели не выходящим с работы; на самом деле его зафиксировала камера видеонаблюдения по дороге домой.

Тиэ не собиралась обманывать Фукунагу. Она просто молчала, потому что боялась: стоит сказать лишнее, и подозрения окончательно падут на сына. Когда она начала извиняться, Фукунага неожиданно добавил:

– Тацухико, похоже, попал в объектив камеры недалеко от своего дома.

Около 21:20, уточнил он. Сообщила об этом женщина по телефону. По его мнению, она могла быть одной из тех, с кем полиция уже общалась, например жительница того же дома или кто-то из соседей.

Полиция сообщила Тиэ, что в ночь убийства камеры зафиксировали Тацухико, несколько раз проходившего возле места преступления. Она была уверена: это и есть последний след. Но оказалось, что нет. После этого Тацухико направился домой. Направился… но так и не дошел. Исчез буквально перед самым домом.

Почему полиция ей об этом не сказала? Потому что допускала, что она укрывает сына? Тогда почему не сообщили Ноноко? Или сообщили, но та промолчала? Если об этом знают соседи, значит, слухи уже должны были дойти и до нее. Может, у Ноноко есть какой-то свой расчет? Она что-то скрывает?

Мысли в голове Тиэ путались, и в какой-то момент головокружение накрыло ее с головой.

Если посмотреть назад, с того дня, как стало известно об исчезновении Тацухико, она не спала по-настоящему ни одной ночи. Днем Тиэ заставляла себя держаться. Надо найти Тацухико, надо его спасти. Но стоило лечь в постель, как голову начинали заполнять зловещие картины, одна страшнее другой. Она то засыпала, то тут же просыпалась. И так всю ночь до утра.

Тогда что было сейчас?

Тиэ не чувствовала, что проспала долго. Скорее, будто вообще не спала, а просто провалилась в глубокую яму. Или на миг соприкоснулась с иным измерением. Но и там, и там не было света.

Мама, помоги…

Голос Тацухико обращался прямо к ее сознанию. Образа его Тиэ не увидела. Или нет, дело даже не в том, что́ она не видела. У Тацухико не было образа.

Осознание этого потянуло Тиэ в самую бездну отчаяния. В следующий миг она резко села.

Мама, помоги…

Она слышала голос сына отчетливо. Но в нем не было паники, лишь усталое смирение, словно Тацухико уже сдался.

Кровь отхлынула от лица, мир начал сужаться и темнеть.

«Ничего удивительного, – пыталась убедить себя Тиэ. – Я слишком переживаю за Тацухико. Все время думаю о нем. Конечно, мне могло присниться такое».

Но внутри звучал другой голос, упрямо твердивший: это был не сон.

Это и есть та самая камера?

Тиэ подняла взгляд на столб с табличкой «Ведется видеонаблюдение». Черный объектив смотрел вниз, прямо на нее.

Дом Тацухико был совсем рядом. Метров двести вперед и направо.

Фукунага говорил, что, вероятнее всего, женщина, позвонившая в «Полярис», была кем-то из этого дома или даже ближайших соседей.

Впереди шли, держась за руки, женщина и маленькая девочка, по виду мать и дочь. У женщины до лопаток струились выкрашенные в золотистый цвет волосы. Девочке было года три или четыре. Их спины излучали безусловное, не терпящее сомнений счастье. Увидев, как они входят в подъезд дома Тацухико, Тиэ поспешила следом.

– Простите… Можно вас на минуту?

Женщина обернулась. На ней были серый свитшот и спортивные штаны, что выглядело весьма по-молодежному, но на вид ей было за сорок. Она стояла у двери квартиры № 101, держа в руке ключ. Значит, живет прямо под квартирой Тацухико.

– Я мать Момои Тацухико. Он живет в квартире № 201.

– Да? – На лице женщины смешались удивление и любопытство. Этого хватило, чтобы Тиэ поняла: она в курсе происходящего.

– К вам приходили полицейские… по поводу моего сына?

– Да, приходили.

– Что они спрашивали?

– Ну… видела ли я мужа госпожи Момои. Говорят, он вроде как замешан в каком-то деле и пропал, – удивленно ответила женщина.

«Может, она и есть та самая анонимная информаторша?» – мелькнуло у Тиэ. Но сейчас это уже не имело значения.

– Эм… – Она решилась задать главный вопрос: – Вы не замечали ничего странного в поведении жены моего сына?

– Жены? То есть… его супруги?

– Да. Ну, например… ссорились ли они…

И тут голос внезапно оборвался.

Тиэ собиралась продолжить. Был ли у нее другой мужчина. Не выносила ли она крупные вещи. Слова уже подступили к горлу, но тело взбунтовалось. Сказать это вслух означало придать форму смутным, пугающим мыслям, которые пока существовали лишь внутри. Сделать их частью реальности.

– Мы с ней в один детский садик детей водим, – пожала плечами женщина. – Но о личном почти не говорим. – И тут же, загоревшись, добавила: – А она тоже как-то связана с этим делом?

Тиэ почувствовала удар, будто ее раздавила гигантская рука. Та адская реальность, в которой она задыхалась от боли и страха, для других была всего лишь припаркой от скуки.

– Нет… ничего такого. Простите за беспокойство, – попрощалась с женщиной Тиэ и почти бегом взлетела по лестнице.

Открыв дверь квартиры № 201 своим запасным ключом, она вдруг уловила запах.

Чужой запах.

Тиэ замерла. Сколько раз она бывала здесь раньше, но никогда не чувствовала такого. Будто само пространство беззвучно выдавливало ее из своих стен. Тебе здесь не место.

Гостиная была в беспорядке.

На столе стояли миска с недоеденной рисовой кашей, тарелка с раздавленной клубникой, грязные ложка и вилка, наполовину выпитое молоко, пакет с хлебом. В раковине валялась грязная посуда. По полу разбросаны игрушки Ринты, на диване – ворох одежды: не понять, чистой или грязной. В прошлый раз, когда Тиэ заходила сюда с тем же запасным ключом, квартира тоже была непривычно захламлена. Это было… неделю назад?

Стоило Тацухико исчезнуть – и она живет вот так? Словно знает, что он уже не вернется. От этих мыслей в ушах зазвенело, мир снова поплыл.

Тиэ направилась в ванную. Медленно и тщательно осмотрела пол, стены, ванну, душ, смеситель, слив. Ни следов крови, ничего подозрительного. Но облегчения это не принесло.

Она вернулась на кухню, вытащила из-под мойки три ножа и уставилась на серебристые лезвия. Вспомнила, как совсем недавно, ни о чем не думая, готовила здесь карри, и едва не закричала.

Хватит. Успокойся. Где-то на краю сознания Тиэ отчаянно пыталась себя остановить. Но мысли неслись дальше.

Страховка. А вдруг на Тацухико оформлена крупная страховка?

Тиэ распахнула шкафчик в гостиной. Ручки, печать, рулетка, бланки доставки, документы из детского сада, больничные карточки. Страхового полиса не было.

Она уже слышала шаги у входа, но руки не прекращали рыться в чужих вещах.

– Ба-бa! – прозвучал детский голос, когда она проверяла посудный шкаф.

– Госпожа Тиэ, что случилось? – спросила Ноноко, входя с тяжелой сумкой через плечо и пакетом из магазина в руке.

– Где Тацухико?

– Что?

– Где мой сын?

«Что я говорю…» – мелькнула трезвая мысль.

Ноноко помолчала, прежде чем ответить:

– Пока ничего не известно. Полиция тоже не звонила.

Тиэ казалось, что всё в ее невестке сквозило притворством. Этот растерянный тон, жалкий вид, маленькая фигура, окутанная усталостью и скорбью.

– Ба-бa! Ба-бa!

Ринта тянул ее за штанину. Тиэ опустила взгляд и увидела в его маленькой ладошке желудь.

– Вот! Ба-бa!

Он сиял, протягивая ей свое сокровище. Черные глаза блестели, между губами виднелись маленькие зубки и розовый язычок.

Тиэ словно очнулась. Черный туман в голове начал рассеиваться. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Впервые за долгое время почувствовала, что действительно дышит.

Нельзя торопиться. Нельзя делать выводы раньше времени. Тацухико жив.

Чтобы заглушить внутри себя голос, который вот-вот снова прошепчет «мама, помоги», она улыбнулась:

– Спасибо, малыш. Ба-бa сохранит его.

Она снова оглядела комнату, стараясь теперь смотреть спокойно, трезво, ища что-нибудь подозрительное.

– Простите… У нас не убрано, – будто только сейчас заметила Ноноко.

– Да уж. Что тут у вас творится? Тацухико будет в шоке, когда вернется, – хотела было пошутить Тиэ, но вместо этого получилась издевка.

Повернувшись спиной к Ноноко, она взяла одежду с дивана и вдруг заметила в мусорном ведре что-то темно-синего цвета.

Ноноко в это время уводила Ринту в ванную.

Тиэ вытащила из ведра кусочек ткани. Гладкий, темно-синий, с мелким голубым и светло-синим узором. Нет, это были не горошины. Это были сердечки. Она заглянула в ведро: обрезков с таким же узором лежало несколько.

Это же галстук Тацухико. Разрезанный ножницами.

Тиэ побледнела. Казалось, вместе с воздухом она выдохнет собственное естество. Женщина изо всех сил удерживала ускользающее сознание.

Почему галстук разрезан? Почему выброшен?

Она быстро сунула обрезки в карман брюк.

Коллегу Тацухико задушили чем-то похожим на шнур. Галстук на эту роль не подойдет, случаем? Этим галстуком задушили женщину? Или… Тацухико?

– Госпожа Тиэ, простите… – Раздавшийся за спиной голос заставил ее вздрогнуть. – Я сейчас все уберу. Оставьте, пожалуйста.

Ноноко боится, что я заметила выброшенный галстук?

– Хорошо, – спокойно сказала Тиэ, глядя на нее.

Ноноко выглядела как кукла в натуральную величину. Черты лица плоские, размытые, будто лишенные глубины. Внутрь невозможно было заглянуть. Перед ней стояло что-то чужое, непонятное.

Неужели моя сноха всегда была такой?

По спине пробежала дрожь.

Что случилось с этим галстуком?

Этот вопрос так и не сорвался с губ Тиэ.