Китрин лежала в постели, неподвижно глядя в потолок. Бледная поверхность отвечала таким же пустым взглядом. Трещины в штукатурке складывались в узоры и лица. Подушка казалась то слишком горячей, то слишком холодной. Очередная бессонная ночь. Зачем тогда нужны ночи?

Наконец Китрин встала и умылась – вернее, машинально изобразила нечто похожее на умывание. В коридор вышла относительно похожей на себя обычную. По правде говоря, вряд ли кто-нибудь заметил бы, насколько ей не по себе. Профессия, построенная на обмане, имеет свои преимущества: можно самой решать, сколько чувств выказывать на публику, а сколько держать в себе. Уж в этом-то она напрактиковалась. Никто ничего не заподозрит. По крайней мере, так она себе говорила.

– С вами все в порядке, магистра? – спросила Энен в тот же миг, как Китрин вошла в столовую.

От запаха яиц, рыбы и перца подкатила тошнота, но Китрин не показала виду.

– Да, – ответила она, садясь напротив куртадамки. – Просто плохо спала.

– В ожидании приезда лорда-регента?

Собственная улыбка показалась Китрин нарисованной и облупившейся по краям.

– Вроде того, – приветливо отозвалась она.

По слухам, Паллиако оставалось еще полтора дня пути. Его сопровождали триста мечников и лучников, снятых с осады Киарии единственно ради задачи сопроводить лорда-регента до ее порога. Она даже толком не знала, считать ли себя польщенной. После получения письма из Киарии каждый день был для нее хуже прежнего, но Китрин пыталась убедить себя, что когда лорд-регент приедет и она войдет в роль, к которой готовилась, то станет легче.

– Где Ярдем? – спросила она не столько из любопытства, сколько из желания потянуть время перед едой.

– Занят последними приготовлениями. Обходит всех и предупреждает, чтобы с нашей стороны не ждали никаких действий, как минимум в ближайшее время. Когда на пороге толпа новых солдат и сам Паллиако с жрецами, лучше прекратить сторонние дела.

– Верно, – кивнула Китрин.

По-хорошему, ей стоило додуматься до этого самой. Прошлый опыт научил ее определять, когда она слишком много пьет, и сейчас она пьет слишком много. Это знание хоть и позволяло четче оценивать происходящее, но мало влияло на ход вещей. Она все равно так и будет слишком много пить.

Когда мысль о еде уже не заставляла желудок бунтовать, Китрин съела нарезанное яблоко со сливками и выпила чашку кофе. А потом приказала желудку успокоиться. И даже поймала себя на дурацкой гордости. Она, доверенное лицо Медеанского банка в двух городах и магистра, спасшая сотни, если не тысячи тимзинов от антейских завоевателей, способна проглотить еду так, чтобы не стошнило. Такое вот достижение.

Гостей в усадьбе почти не осталось. Дворы пустовали. В комнатах, где беженцы спали, ели, беседовали и проводили остальное время, остались только соломенные тюфяки и брошенная старая одежда. Перемена случилась вчера. Перед тем Китрин страшила сама мысль о том, что придется обходить усадьбу, где успели найти приют столько людей, и просить всех уехать. Она знала не хуже тимзинов, что идти им некуда, поэтому ожидала получить в ответ горестные восклицания и обиды. Ожидания не оправдались: стоило лишь упомянуть, что лорд-регент Антеи с охраной намерен явиться в усадьбу, как беженцы, едва дав ей закончить фразу, уже собирали пожитки, подхватывали растерянных детей и устремлялись прочь. Кто-то погибнет на зимних улицах. Кто-то попытается уйти в Кешет или Орсен с припасами, которых хватит всего на день или два. Китрин страшно хотелось отправиться вместе с ними.

Единственное утешение она нашла в банковских книгах: просмотр недавних записей слегка отвлек от мыслей о следующих днях. Сведения о доходах и расходах всегда действовали на нее успокаивающе, но теперь она находила в них еще и оправдание. Тяжело опершись о стол, Китрин пробегала пальцами по всему, чем занималась в Суддапале. Вот платежи капитанам судов, тайно отчаливших с полным трюмом людей вместо товара. Вот покрытие издержек на еду и напитки для тех, кто согласился обходить харчевни и прочие людные места, перебираясь от одной компании к другой и рассказывая о наградах, которые дают в Гереце за спасение тимзинов. Вот ссуды – больше похожие на подарки, – которые должны выплачиваться в других филиалах. Перечень всех грехов Китрин против коммерции и выгоды. Предмет ее гордости.

Ей хотелось, чтобы сейчас рядом сидел Комме Медеан. Или Паэрин Кларк. Кто-нибудь, с кем можно поговорить о ее руководстве филиалом. Сама-то она считала, что все сделала верно, но вдруг был способ получше? И вдруг можно было оставить задел на будущее? Гедер ведь не останется в Суддапале навечно: побудет несколько дней и отправится в Антею, к своему двору. Максимум – проведет здесь зиму. А когда он уедет, Китрин вернется к делам филиала. Разве что Гедер захочет иметь ее при себе. Будет ли он настаивать? Китрин вообразила, как придется жить в Кемниполе, спать и есть в Кингшпиле, не иметь доступа ни к банку, ни даже к банковским книгам… Она ведь перестанет быть собой.

Усадьба Медеанского банка была в городе не единственным местом, где готовились к приезду властелина. Стражники протектора гоняли рабов-тимзинов по улицам, заставляя убирать пожухлые от холода растения и мостить дороги, никогда не знавшие брусчатки. Подожженные при разграблении храмы и дома наконец взялись где сносить, где восстанавливать. В те несколько раз, когда Китрин выходила в город, ей казалось из-за перемен, что она попала в незнакомое место: как будто Суддапал за одну ночь исчез и его заменили антейской версией того, каким он должен быть. Такие потуги антейцев вызывали бы смех, если бы не означали, что прежний город перестал существовать. Что вещь, однажды измененная, может только меняться дальше, а не возвращаться к былому состоянию.

Ближе к вечеру Китрин, в одной шелковой сорочке, примеряла платья, выбирая пригодное для встречи с Гедером Паллиако. Ей нравилось зеленое бархатное с длинными рукавами, но желтое, скроенное по антейской моде, лучше обрисовывало фигуру, хотя и не радовало цветом. Приложив его к груди, она раздумывала, не прикроет ли его недостатки какой-нибудь подходящий шарф, как вдруг в дверь поскреблись.

– Войдите! – крикнула Китрин, почти не думая, что она, строго говоря, не одета и даже не знает, кто стоит за дверью.

Ей было все равно.

На пороге возник Ярдем в кожаных одеждах, похожих на тренировочные доспехи, только с зеленой отделкой по плечам и вороту. Интересно, что подумал бы Гедер, если бы она встречала его в доспехах. Мысль показалась забавной.

– Ты как? – спросил вместо приветствия Ярдем.

– Не в себе от унижения и ужаса, – легко, словно в шутку, бросила Китрин. – А ты?

– Нормально. Хочу поговорить с тобой насчет лорда-регента.

– Говори. Только сначала давай посмотрим, какое платье лучше надеть к его приезду.

Ярдем дернул ухом и сел на кровать.

– Зеленое, оно теплее. Отряд лорда-регента прибудет к утру.

– Да.

– Ты планируешь сделаться рабыней-наложницей Паллиако.

– Предпочитаю слово «консорт», – возразила Китрин, откладывая желтое платье и беря в руки зеленое.

Цвет все-таки лучше. Значит, пусть будет зеленое.

– Я бы попросил тебя пересмотреть решение.

– Какое? Насчет Гедера?

– Да.

Тралгут вскинул на нее темные глаза; взгляд был непроницаем. Китрин кашлянула, чтобы убрать подкативший к горлу ком.

– Незачем, – ответила она. – Так будет лучше.

Ярдем кивнул, однако сдвинутые брови означали несогласие.

– Объясни еще раз почему.

Китрин принялась расстегивать жемчужные пуговицы на спине зеленого платья, ногти пощелкивали о твердые шарики. Третья жемчужина оказалась чуть крупнее остальных, пришлось проталкивать ее в петлю силой.

– У меня есть нечто, чего возжелал Гедер Паллиако, – начала она. – В обмен на это я могу помочь большему числу людей. Если я сыграю эту роль, награда в виде одних только собранных сведений превысит любую обычную цену.

– Если, – повторил Ярдем.

– Считаешь, что я не смогу притворяться? – ухмыльнулась Китрин, вдевая руки в рукава.

– Не сможешь. Год назад смогла бы, сейчас нет.

– Ты в меня не веришь. Застегни пуговицы, пожалуйста.

Ярдем, испустив что-то вроде вздоха, встал и принялся застегивать корсет и пуговицы у нее на спине. Китрин раздумывала, считается ли зеленый цвет приличествующим случаю и вообще есть ли этикетные требования для таких ситуаций, как вступление в роль Гедеровой любовницы. Может, платье и вовсе лишнее. Может, хватит тела, румян и улыбки. При этой мысли она нахмурилась и оправила рукава.

– Могу сказать, что ты ошибаешься, – продолжала она. – А если учесть, сколько добра нам удастся сделать, то шансы явно того стоят.

– Шансами это можно называть, лишь не зная исхода. – Ярдем застегнул последнюю пуговицу наверху, костяшки пальцев скользнули по ложбинке на затылке. – Я бы попросил тебя помолиться со мной.

– Что? – переспросила Китрин, поворачиваясь к нему.

Ярдем протянул к ней руки ладонями вверх. Китрин, миг помедлив, накрыла его руки своими. Ярдем смежил веки и склонил голову; она последовала его примеру. Стоило прикрыть глаза, как на нее обрушился весь хаос мыслей, бушующих в голове. Китрин пыталась успокоиться – чтобы помолиться, или подумать о чем-нибудь хорошем, или хоть как-то приблизиться к тому, что от нее требовалось. Но ее хватало лишь на то, чтобы не открыть глаза, не отстраниться, не отвлечься на что-нибудь другое. Ее кольнуло мимолетной, но резкой обидой на Ярдема, затеявшего такое испытание: ноша и без того слишком тяжела, а если о ней усиленно думать, то почти невыносима.

Ярдем спокойно выдохнул, и Китрин открыла глаза.

– Лучше принять другое решение, магистра.

Китрин захлестнуло горечью, она обняла тралгута, прижала к себе и отпустила:

– Спасибо, что пытаешься помочь. Я невероятно тебе благодарна за сочувствие. Но я не могу отступиться. Затея мне не нравится, мне это не нужно, но вокруг война. Ты ведь сам сказал, что женские уловки – природное оружие женщины.

Ярдем склонил уши вперед:

– Я такого не говорил.

– Говорил. Просто забыл. В караване, когда мы шли из Ванайев в Порте-Оливу. Я тогда спрашивала, существует ли подходящее для женщины оружие. И ты сказал, что это женские уловки.

– Нет. Мы говорили о боях, и я сказал, что у среднего мужчины сильнее рука и больше дистанция удара, а оружие рассчитано на силу и дистанцию. Женщине пришлось бы тренироваться дольше и упорнее, чтобы сравняться с мужчиной. В рукопашной схватке никакие природные женские средства я применять не советую.

На миг повисла тишина. В груди у Китрин что-то смягчалось, словно разматывалась катушка причального каната, ослабляя натяжение.

– Но… – Китрин замялась, не зная, чем продолжить.

Ярдем в задумчивости потер подбородок:

– Может, праща. Или короткий меч. Ничего природного женского.

– Но ты ведь сказал…

– Я не говорил.

– Тогда кто говорил?

– Кажется, Сандр.

– Ничего себе! – выдохнула Китрин и через миг добавила: – Сандр все-таки паршивец.

– Я всегда так считал.

Китрин опустила глаза. В груди отпускало все больше – что-то в ней высвобождалось, открывалось, легчало. Сжав губы, Китрин посмотрела в лицо Ярдема – невозмутимое, как всегда.

– Ярдем, – сказала она, – я ведь не смогу вынести эту авантюру с Гедером.

– Не сможешь. В гавани ждет судно. Я сообщил всем, что мы уезжаем, новость никого не застанет врасплох. Энен упаковала все книги и банковские документы из кабинета. Можно еще взять что захочешь, но надо спешить. Через два часа отлив.

Китрин оглядела комнату. Сердце билось часто, твердо и уверенно. Она взяла с подоконника деревце в плошке.

– Я готова. Пойдем.

Судно оказалось небольшим, с малой осадкой и широкими парусами. От пристани оно скользнуло так, словно бежало быстрее несущего его ветра. Китрин стояла на палубе все в том же зеленом платье, набросив на плечи толстый, подбитый шерстью кожаный плащ, который дала ей Энен. Море трепетало мелкими волнами, в высоком небе кружили чайки. Легкое судно подскакивало и опускалось с каждой волной; кто-то из охранников усадьбы, прихваченных Ярдемом, уже перегнулся через борт, его шумно рвало. Желудок Китрин, наоборот, оставался спокойным и крепким, как никогда. Даже хотелось есть.

Суддапал исчезал позади. Темные громады зданий растворялись в сизой дымке, выступающие в море многочисленные причалы казались отсюда тонкими прутиками, мачтовые корабли выглядели не крупнее большого пальца. Опустив взгляд к волнам, Китрин с удивлением увидела множество устремленных на нее темных глаз: уцепившаяся за корму стайка утопленцев тянулась за судном, как шлейф. Китрин улыбнулась и помахала им рукой. Один помахал в ответ, и вскоре вся компания отцепилась от корпуса и исчезла в морской глубине. К тому мигу, когда закатное солнце скрылось в морских волнах, Суддапал исчез из виду.

И даже если Китрин когда-нибудь туда вернется, город станет для нее чужим.

Она не столько услышала, сколько почувствовала, как сзади подошел Ярдем. Китрин оглянулась – тралгут стоял, безмятежно глядя на белый пенный след в темнеющей воде.

– Что ж, – произнесла она, – кажется, лорду-регенту грозит разочарование. Наверняка обидится.

– Судя по прошлым делам – да.

– Может, надо было оставить ему письмо.

– И что сказать?

– Не знаю. Что мне жаль. Что я не хотела причинять ему боль.

– Вряд ли есть разница.

– Для меня есть. Он чудовищен, конечно. И одновременно он совсем другой. Я не встречала людей, способных довести себя до такого одиночества.

Ярдем хмыкнул, затем прокашлялся:

– Знавал я отшельников, магистра. Им не очень-то свойственно сжигать города.

– Тоже верно, – согласилась Китрин. – И все-таки жаль, что нельзя общаться только с тем лучшим, что в нем есть.

– Это со всеми так.

Судно мягко покачивалось на волнах, мерно поднимаясь и опускаясь. До Порте-Оливы – до дома – плыть несколько недель. Каково будет вновь услышать хрипловатый, злобный голос Пыкк Устерхолл, посидеть в кофейне одноглазого маэстро Азанпура с его идеальным кофе, увидеть знакомые лица вокруг? Хотелось верить, что очутишься вновь на прежнем месте, что никто не изменился… Наверняка это пустые надежды.

Китрин знала, что и сама изменилась, хотя толком еще не поняла, какой стала. Налицо контраст, ведь Ярдем прав: год назад ей бы ничего не стоило выполнить задуманное, а сейчас это просто немыслимо. Она способна на меньшее, чем раньше, но чувствует себя освобожденной. Интересно, ждет ли в Порте-Оливе магистра Исадау? Кому, как не ей, знать ответы на такие вопросы…

– Если бы я осталась, – заговорила она, – если бы сделалась любовницей Гедера… Как по-твоему, он смог бы измениться?

Ярдем некоторое время постоял молча – руки скрещены на груди, уши направлены вперед.

– Нет, – ответил он наконец.