Комме Медеан и Пыкк Устерхолл ни словом не обмолвились ни об Исадау, ни о потоке беженцев, которым Китрин помогала выбраться из Суддапала. Единственным зримым признаком того, что деятельность банка хоть как-то изменилась, стало имя, на которое теперь шли письма. Без всяких официальных объявлений Комме и Пыкк стали обращаться к Китрин как к доверенному лицу Медеанского банка в Суддапале – а значит, она на деле вступила в должность. Так ведун превращает воду в вино, а камень в апельсин. Роль Китрин преобразилась простым волеизъявлением собратьев по банковскому делу.

Впрочем, шифрованные письма полнились красноречивыми деталями. В отчетах Пыкк Устерхолл упоминались значительные средства на «утешительные дары», что формально означало выплаты по страховым обязательствам на случай смерти, но на практике служило прикрытием для взяток. Комме также рекомендовал всем филиалам отозвать ссуды, оформленные для Вольноградья, Борхии и Нордкоста, и впредь оформлять ссуды для этих территорий исключительно в ситуациях повышенной выгоды. Китрин на знала, подпадают ли жизни людей, вынужденных бежать от войны, под пункт о повышенной выгоде, но склонна была думать, что да.

Ее собственные отчеты, посылаемые в Карс, с финансовой точки зрения рисовали картину полного краха, устроенного откровенным тупицей. Филиал терял деньги стремительнее, чем свинья на бойне теряет кровь. Корабли фрахтовались под неуказанный груз. Караванщики нанимались на полдесятка путешествий до Кешета в неподходящее время года. Ссуды на условиях возврата средств другим филиалам выдавались без всяких указаний на личность заемщика и без возможности выяснить его местонахождение, и все под шаткими предлогами.

Это означало, что банковский механизм попросту завертелся в обратную сторону. То, что было средством для накопления капитала, стало системой использования того же капитала. Китрин воображала себя некой феей-полубожеством, которая в нужных ей местах переделывает мир обдуманным размещением в нем золота и серебра, контрактов и аккредитивов. Ее влияние на мир измеряется не слитками драгоценных металлов, а количеством спасенных жизней и количеством детей, живущих вне тюрем. И она готова продолжать свое дело, пока не иссякнет банковская казна, и даже дольше, работая в минус до конца – до того мига, когда от окончательного краха ее не спасет даже репутация Медеанского банка.

Время от времени она засиживалась допоздна, пытаясь высчитать результативность своих действий. Сколько сотен беженцев благодаря ей спаслись и сколько она на это потратила. Не раз ей приходило в голову, что Антейская империя установила низкую цену на тимзинские жизни и она, Китрин, единственная оказалась способна покупать. Так бывало в лучшие ночи. В худшие она думала совсем о другом.

Логика мира перевернулась с ног на голову. Дешевые жизни – благо. Пустить на ветер деньги без всякой выгоды – удача. Даже подворачивающиеся ей удобные случаи и те оказываются с подвохом.

– Думаю, не стоит, – сказала Китрин, глядя на список имен. – Посмотри сам. Тамар Сол – это ведь та старушка, что живет рядом с торговыми палатами?

– Кажется, да, – ответил Ярдем.

– Уж она-то для банка что может делать? Носки штопать? А этот – Витан Адада? Одноногий попрошайка из ближайшей харчевни!

Ярдем, кивнув, сел на диван, склонил уши вперед и сцепил руки на коленях.

– Многие из них живут на грани, – объяснил он. – Разве не наше дело – помочь им? Распространить нашу защиту на большее число людей?

– Льготы у нас эфемерные, – возразила Китрин. – Когда отдадим бумагу протектору, это будет список тех, кого ему нельзя трогать. Однако при случае эта же бумага превратится в список тех, кого можно притеснять. Банк дает защиту лишь на время, пока Гедер к нам благоволит. Указать протектору на Тамар Сол – все равно что указать волку на младенца. В список моих сотрудников я включу только тех, кто готов рискнуть жизнью и погибнуть, а не беззащитных людей, которые из-за внесения в список окажутся в опасности.

– Не самая лучшая выгода для сотрудников, – хмыкнул Ярдем. – Давай список, перепроверю еще раз.

– Извини. – Китрин протянула ему список.

– Не за что, – ответил тралгут.

Днем раньше пришел очередной документ из Карса. Судя по всему, идея Китрин создать анонимный наградной фонд, из которого будут выплачивать деньги за спасение детей, начала воплощаться в жизнь. Комме Медеан приложил к прочим бумагам список сумм, предлагаемых за разнообразные преступления против суверенной антейской власти, включая вызволение рабов и убийство военных, от рядовых бойцов до командующих. Была даже указана цена за смерть Гедера. Все это подавалось как слухи и сопровождалось просьбой ко всем филиалам присылать в ответ аналогичные перечни, коль скоро таковые попадут в их поле зрения. Даже если письма перехватят или Китрин попадет на допрос к паучьим жрецам, она сможет честно сказать, что ничего не знает о вознаграждениях, предлагаемых Медеанским банком или каким-либо другим. В отчетах Комме указал, что за выплатой наград следует обращаться в Герец к некоему таинственному Каллону Кейну, так что Китрин, не прибегая к лжи, могла бы сказать, что ей больше ничего не известно об этой фигуре. Так она начала оттачивать собственное незнание – и этим тоже иллюстрировалась логика мира, перевернутая с ног на голову.

Ярдем вышел на центральный двор усадьбы, Китрин следовала за ним. Усадьба по-прежнему изобиловала беженцами и гостями – теми, кого поселила здесь Исадау, или теми, кто пришел на их место. Мужчины, женщины, дети. Конюшня, правда, стояла пустой. Трава, на которой раньше паслись кони, успела порыжеть и высохнуть. Музыка теперь раздавалась реже, чем в прежние времена, когда здесь жила Исадау с семьей. Из-за этого усадьба казалась пустой, хотя на самом деле полнилась людьми.

Бледное небо отливало перламутром, ветер нес запахи грозы. Когда Ярдем свернул поговорить с Энен и прочими домашними стражами, Китрин через ворота вышла на улицу. Суддапал не ее город. Сколько здесь ни живи, дороги будут казаться слишком широкими, а ландшафт – слишком открытым. Ей не хватало застекленных окон и возможности вести переговоры без сторонних глаз. И все же она согласилась бы хоть чистым серебром вымостить дороги, если бы это помогло защитить людей.

По улице к усадьбе приближались стражники протектора – четверо в темных одеждах, по одному в углах воображаемого квадрата. Не то чтобы напрямую кому-то угрожающие, но постоянно готовые к расправе вмиг. В середине квадрата вышагивал жрец в буром одеянии. У Китрин нехорошо заныло внутри, но она терпеливо ждала. Может, идут не к ней?

Нет, все-таки к ней.

– Магистра бель-Саркур, – с легким поклоном приветствовал ее жрец. – Надеюсь, у вас приятный день?

– Сносный, насколько я могу судить, – произнесла Китрин, держа на лице улыбку. – Или у вас найдется для меня другой?

Жрец неловко улыбнулся. Китрин уже говорила с ним раза три или четыре – впрочем, не удивилась бы и более частым встречам: как-никак, она сейчас одна из самых важных фигур в городе. Может, Фаллон Броот не пытается использовать жрецов чаще из-за собственной неприязни к ним… Она успела заметить, что жрец недолюбливает праздную болтовню, поэтому не упускала возможности прибегнуть к ней.

– Ночью случился пожар, – сказал жрец.

– Я этого не знала, – честно ответила Китрин.

– Поблизости от тюрьмы. Пока люди протектора тушили огонь, кто-то перебросил через заднюю стену веревочную лестницу, почти семьдесят узников сумели сбежать.

– Неужели?

– Некоторые из них – дети сотрудников вашего банка.

– А некоторые – нет, – ответила Китрин. – В любом случае банк в этом не замешан, поэтому я вряд ли способна вам помочь.

Жрец, склонив голову набок, дернулся вверх-вниз на пальцах ног, как воробей.

– Вы не хотите узнать, дети кого из ваших сотрудников были среди беглецов?

– Не хочу. У вас есть еще вопросы или я могу вернуться к моим делам?

Жрец вынул письмо:

– Вам послание, доставлено армейским гонцом. От лорда-регента.

– Вот как. Видимо, я приняла невинную беседу за допрос.

Китрин взяла письмо так, будто дело совершенно обыденное и вовсе нет вероятности, что Гедер передумал и решил бросить ее в тюрьму. Она продолжала улыбаться и смотреть в глаза жрецу. Тот первым отвел взгляд – Китрин понимала, что доводить до этого не стоило, но ей было все равно. Невозможно быть политиком во всем, а жрец ее все-таки напугал. Китрин пошла обратно в усадьбу: посетить торговые палаты хотя бы ради видимости того, что она занимается обычными банковскими делами, она еще успеет, а сейчас важнее Гедер.

Перешагнув порог своего кабинета, она затворила двери и положила письмо на стол. Снаружи адрес был написан рукой Гедера. Дважды она протягивала руку – и отводила. Наконец, прикрыв письмо книгой, чтобы его не сдуло ветром, она сходила на кухню за бутылкой вина. Стакан не захватила. От первых же глотков комок в желудке стал рассасываться, и, когда вина в бутылке осталось чуть меньше половины, она решила, что теперь можно взяться за чтение.

…Мне нужно поговорить с кем-нибудь близким и любящим… Отправляюсь к югу, в Суддапал. К тебе, моя дорогая.

Воспоминания о покое, который приносили мне твои прикосновения, твое тело, оставались единственным моим…

Письмо казалось чужим, словно повествовало о людях, которых Китрин никогда не знала. В нем и любовь, и желание, и неприкрытая ранимость… Попадись ей такое письмо случайно, как чужое, она сочла бы его милым и трогательным. Представила бы себе женщину, которой оно адресовано, и писавшего его мужчину, и позавидовала бы обоим. Однако сейчас Китрин и есть та женщина, а мужчина – не кто иной, как Гедер Паллиако. Хуже того: она понимала, из чего вырос тот эфемерный женский образ. Она помнила свою нежность к Гедеру – потерянному и испуганному, пытающемуся спасти от беды опекаемого им ребенка. Помнила, как эти двое разгадывали головоломки, построенные на сказаниях о Дракки Грозовране и спящих драконах. Помнила, как поцеловала Гедера – и, главное, как ей хотелось его поцеловать.

А теперь Гедер Паллиако явится сюда, искренне веря, что сам он – тот же, каким был прошлым летом, и что она – та женщина, которую он себе вообразил.

– Тьфу ты, – пробормотала она под нос. – Проклятье…

Кто-то поскребся в дверь; Китрин, вздрогнув, очнулась от раздумий. Бутылка оказалась пустой, хотя Китрин не помнила, как ее допила. В кухне можно добыть еще, если понадобится. Звук за дверью повторился.

– Войдите, – идеально четко произнесла она.

С одной бутылки не опьянеешь. А сегодня, пожалуй, и трех не хватит.

Дверь открылась. Рядом с Энен стоял незнакомый тимзин в грубой одежде портового рабочего.

– Вас спрашивают, – сказала Энен так тихо и мягко, что Китрин поняла: у тимзина случилось что-то страшное.

Китрин заставила себя выпрямиться в кресле. Если уж она может быть одновременно собой и Гедеровой любовницей, то место для магистры Китрин бель-Саркур тоже найдется.

– Входите.

Тимзин переступил порог. Прозрачные внутренние веки непрестанно открывались и закрывались, кулаки были судорожно прижаты к бокам.

– Простите, что беспокою, – выговорил он. – Мне о вас говорил Китап, и я подумал… подумал…

– Китап? – переспросила Китрин, и тимзин спал с лица. – А, мастер Кит?

– Да. Можно и так. Он когда-то у нас жил, когда еще ничем не занимался. Меня зовут Эпетчи. Может, он про меня говорил? Или про Элу?

– Может быть. Кажется, я что-то припоминаю.

Она, конечно, ничего такого не помнила, но от кого-то слышала, что у мастера Кита есть друзья, владеющие кофейней у пристани.

– Он говорил, что вы можете помочь. Что вы хороший человек. Вы друг.

Китрин улыбнулась, как на любых деловых переговорах, и кивком указала на диван.

– Расскажите, что у вас случилось, Эпетчи.

Его племянница оказалась среди детей, вызволенных из тюрьмы, но была ранена при побеге. Эпетчи прячет девочку в своей кладовой, однако началась лихорадка, которая только усиливается. Он не рискнул позвать ведуна: боится, что семью выдадут антейцам.

Пока Эпетчи объяснял, его голос от тонких напряженных тонов перешел к низким, в которых страх мешался с отчаянием.

Китрин внимательно слушала. Винные пары быстро улетучивались, и ум пустился искать выходы. Эпетчи, конечно, прав, стража протектора наверняка следит за ведунами. Жрецы будут допрашивать не только их, но и вообще всех, кто по роду деятельности оказывает помощь больным и нуждающимся. Когда Эпетчи закончил рассказ, Китрин в задумчивости прижала пальцы к губам.

– Пойдемте со мной, – решила она.

В комнате для стражников сидели Ярдем и Энен.

– Ярдем, знаешь ли ты каких-нибудь ведунов, которые готовы рискнуть жизнью, если я внесу их в список?

– Есть на примете один, могу спросить.

– Спроси. А потом приведи его в кофейню к этому человеку. Это друг мастера Кита.

– Сочувствую, – серьезно сказал Ярдем, а затем просиял улыбкой.

Эпетчи засмеялся.

– Стало быть, вы тоже его знаете?

Китрин отступила. Теперь этим займется Ярдем. По коридорам она дошла до кухни, где взяла еще две бутылки, и отправилась к себе в комнату. День выдался хлопотный, и, если вернуться в кабинет, ее потянет перечитывать письмо. А этого не хочется.

Деревце, подаренное Исадау в первый день, по-прежнему стояло на подоконнике; короткие, плотные иглы к осени не пожелтели. Китрин, усевшись на постель, смотрела, как деревце трепещет от ветра. Вот и еще один плодотворный вечер. Может, еще одна спасенная жизнь. Интересно, кто организовал побег из тюрьмы?.. Приятно знать, что в городе есть и другие, кто занят тем же делом. Впрочем, это неудивительно – ведь здесь их дом, их дети. Если этим людям когда-либо попадет в руки плеть, солдатам Гедера будет заплачено страшными мучениями и смертями, в этом никаких сомнений.

Китрин задумалась, до каких пор стоит продолжать. Она уже спасла жизней больше, чем смогла бы спасти Исадау. Она добилась для банка льгот, которых нет ни у кого в мире, и из этих льгот упорно извлекала всю пользу, какую могла. Однако что-то мешало решить, что этого достаточно. Все доводы возвращались к одному и тому же. Завтрашний день позволит вывезти из города еще нескольких человек, и разве можно убедить себя, что эти не спасенные люди хуже спасенных? А после такого дня будет и другой, и третий, и так до той минуты, пока Гедер не явится на порог в уверенности, что возлюбленная радостно упадет в его объятия.

А дальше? Хороши или дурны люди, которых можно будет спасти после этого? Если она согласится принадлежать Гедеру, если станет той женщиной, которой адресованы его письма, сколько еще беженцев она сумеет вывезти из Суддапала?

Это просто обмен, как и все прочее. Можно сохранить филиал банка в неприкосновенности. Можно добывать сведения об антейской армии и паучьей секте. И цена – сделаться любовницей Гедера Паллиако. Китрин попыталась вообразить, каково это – стоять перед ним обнаженной, уже узнав, что он приказал сжечь Ванайи, уже увидев, как он убивает человека, уже пожив в городе, захваченном по воле Гедера и его жрецов… Да, неприятно, но тело – это всего лишь тело. Гедер желает к нему доступа – Китрин способна этот доступ дать. А взамен она получит то, что невозможно получить ни за какую другую цену. Формула не нова. Китрин решала такое же уравнение с Сандром и с Кахуаром Эмом. В первый раз сделка того не стоила. Во второй раз Китрин сочла было, что дело выигрышное, и ошиблась. Ни в том ни в другом случае ее сердце не пострадало.

Деревце задрожало на ветру, Китрин откупорила бутылку и откинулась на холодную, жесткую стену. Вкус винограда и легкая хмельная горечь казались давними друзьями, пришедшими посочувствовать. Исадау готова была умереть за свой город, и Китрин заплатила за ее отъезд обещанием. Обещанием спасать Суддапал, насколько будет возможно. И в некотором смысле получается, что если вновь сойтись с Гедером Паллиако, если сидеть за его столом, смеяться его шуткам и давать ему в пользование свое тело, то это будет ради любви. Ее любви к Исадау.

Китрин отхлебнула из бутылки. По долгому опыту она знала: чтобы сегодня уснуть, понадобится еще одна. А может, не одна.

– Вот и ладно, – произнесла она вслух.