Маркус вновь ее оставил – на этот раз хотя бы объяснив причину. Поэтому теперь в душе Китрин царило не такое уж сильное смятение, не такая уж глубокая пустота. Злость из-за отъезда капитана соседствовала с покорностью. В конце концов, уехал он от нее лишь потому, что видел в этом необходимость, и Китрин, когда смотрела на ситуацию бесстрастно, понимала его правоту. Она ведь уже больше года сама за себя отвечает. Жестокостью отъезд Маркуса казался лишь из-за крушения ее подспудных надежд на то, что прошлое еще может вернуться. Так что детское ощущение брошенности пришлось добавить к списку прочего бесполезного для жизни.

Длинному-длинному списку.

В следующее Десятидневье никаких уличных шествий не устраивали. Новые власти не поддержали традицию и огласили эдикт, запрещающий тимзинам собираться больше четырех публично и больше десятерых непублично. Храмы стояли пустыми даже там, где не убили священнослужителей. Поэтому Исадау велела вычистить уксусом и мылом усадебную капеллу; теперь на скромном деревянном алтаре горели свечи и курились благовония. Утром Китрин, оставив в комнате башмаки, молча присоединилась к процессии и пришла в капеллу вместе с остальными. Йерин, Исадау и Кани в лучших одеждах встали на колени у алтаря, Китрин села в центре вместе с гостями усадьбы, которые из-за захвата города так и остались здесь жить. Слуги расположились позади. Тимзинов набралось явно больше десятка, но никто не упоминал об этом вслух. Антейцы не присутствовали.

Все же Китрин задумалась: что, если паучьи жрецы придут с проверкой? Ей не давало покоя то, что распоряжения новой власти нарушаются без всякой необходимости. Их и без того приходится нарушать ради дела, и лишний риск кажется непозволительной роскошью.

Когда настала пора появиться священнослужителю, из прохода выступил Ярдем Хейн. Темное одеяние доходило до пят, серьги в ушах отличались от обычных. Тралгут прикрыл глаза, собираясь с мыслями, затем поднял голову.

– Я не вашей веры. – Голос разнесся в воздухе, как рокот дальней лавины. – Своей у меня тоже нет. Я был священнослужителем, но давно оставил сан. Магистра Исадау, ее сестра и брат попросили меня произнести речь, и я согласился при условии, что предварительно объявлю о своей нынешней непричастности к служению.

Китрин усмехнулась. По широкому тралгутскому лицу с его собачьим выражением она ясно видела, что Ярдем волнуется, но окружающие вряд ли это заметили. За его смущением она наблюдала даже с интересом.

– Мне приходилось видеть немало завоеванных городов. Иногда я бывал среди победителей. Иногда среди тех, кто пытался защитить город и не сумел. Во всех случаях я видел закономерности, о которых и хочу вам рассказать, хоть и не претендую на окончательную правоту.

Он помолчал.

– Зачастую мы ходим в святилища по радостным поводам – когда празднуем свадьбу или рождение ребенка, отмечаем добрые события в нашей жизни. Даже похороны – это способ воздать хвалу за достойно прожитые годы. Мы собираемся вместе и тогда, когда скорбим о бедах, страданиях и горестях мира, о своих пороках или несовершенстве мироздания. Мы разделяем друг с другом горе и радость, потому что, независимо от расы, формы тела и взглядов на жизнь, мы делаемся от этого более человечными. Более праведными.

Китрин разом забыла и о неловкости за Ярдема, и о своей усмешке. Его голос казался теплым и мягким, как старая фланель. За спиной Китрин кто-то плакал. Ярдем, нахмурившись, собирался с мыслями, поводя в воздухе широкими ладонями.

– Когда город завоевывают враги, поистине велико горе жителей, любящих его былую красоту и славу. Однако это горе удваивается тем, что теперь его нельзя выражать открыто. Суддапал сейчас полнится людьми, готовыми изувечить, а то и убить всякого, кто не выказывает должного почтения к захватчикам. Во всех виденных мной городах, испытавших то же, царили оцепенение и разобщенность – словно на похоронах, где никто не смеется и не плачет. И это опустошает нас больше, чем просто потеря города. Потому я подумал, что сегодня вместо религиозной службы можно вспомнить утраченные нами города. Нус, Инентайи и Суддапал. И Ванайи.

Китрин с удивлением обнаружила, что в глазах стоят слезы, и вздернула подбородок повыше. Слезы слезами, но хорошо бы обойтись без всхлипов. Ярдем добавил несколько слов о том, как приезжал сюда в молодости, как изменился с тех пор Суддапал и как изменился сам Ярдем, как эти перемены сроднили его с городом. Затем он попросил встать магистру Исадау, и та заговорила об извечном противоречии – каково быть магистрой, заботящейся о могуществе и прибыли, и обычной жительницей пятиградия. Она упомянула и любимые места Суддапала, после чего встал Йерин и рассказал, как впервые водил сына к пещере посреди главной городской лужайки и как сопровождал на рынок бабушку последний раз в ее жизни. Потом он заговорил о своем страхе за детей, которых забирает Антея, и вскоре Китрин уже было не до приличий – и всем остальным тоже. Один за другим люди вставали и говорили каждый о своем, а кое-кто попросту всхлипывал, и Китрин плакала вместе со всеми.

Она не заметила, как подошел Ярдем. Он накрыл ее руку ладонью – опомнилась она лишь тогда, когда он подвел ее к алтарю. Перед глазами мелькали лица, все ждали. «Я не смогу и слова сказать», – пронеслась мысль, но откуда-то с задворков сознания донесся тихий голос: «Нет, смогу».

– Мой город не Суддапал, – начала она. – Мой город – Ванайи. Антейская армия его взяла… отобрала у меня. И лишила меня близких людей, которые меня воспитали и относились ко мне с любовью. Рядом с банком стояла лавка, где соседский мальчишка и его отец продавали кофе, и антейцы их… тоже у меня отняли. Все, что только было, взяли и сожгли.

Печаль, о которой Китрин даже не подозревала, безмерная как океан, обрушилась на нее и заставила на миг поникнуть головой. Ярдем сделал было шаг, но Китрин остановила его, стиснула зубы и вскинула голову.

– Я тогда не плакала. И не горевала. И не давала волю ярости. Я попросту не позволяла себе ощутить эту потерю, иначе бы она меня сломила. А сейчас вы все свидетели: я сломлена. Сломлена, но жива. И не побеждена.

На плечо легла рука, Китрин взглянула – нет, не Ярдем. Магистра Исадау подступила ближе, обвила руками дрожащее тело и прижала к себе. Китрин открыто плакала – да и не просто плакала: она заходилась в отчаянном крике, как младенец, потерявший отца и мать. Впрочем, она ведь и вправду сирота, от этого никуда не деться… Уткнувшись в Исадау, она ревела на глазах у полусотни людей и не стыдилась.

– Умница моя, – шептала Исадау. – Все будет хорошо. Славная, чудесная девочка с сердцем, которое не умерло. И не умрет. Все будет хорошо.

Китрин крепко прижимала к себе тимзинку и не думала отпускать.

– Ничего не выйдет, – сказал Ярдем. – Не сочтите за грубость, магистра, но ваша тайная сеть была ненадежной даже в начале, когда угроза исходила лишь от солдат, чиновников и ведунов. Против паучьих жрецов вам и вовсе не выстоять.

– Я понимаю, – кивнула Исадау. – Двое из тех, кто согласился нам помогать, уже исчезли. Мне удалось передать остальным, что на расспросы жрецов отвечать нельзя. Если молчишь – это не ложь.

Ярдем хмыкнул, будто ему дали под дых. Магистра подняла на него вопросительный взгляд.

– Отмолчаться тоже может быть непросто, – объяснил Ярдем.

Двор успел превратиться из зеленого в тускло-бурый чуть ли не за одну ночь. В Суддапал нагрянула осень, и веющий холодок уже предвещал скорую зиму. Исадау сидела на деревянном табурете, прямая и напряженная. Ярдем в вольной позе стоял рядом, из проповедника превратившись обратно в бойца. Китрин, расхаживая туда-сюда на фоне двух неподвижных фигур, казалась себе нелепой, но ничего не могла поделать: движение не только упорядочивало мысли, но и расслабляло ком в желудке, из-за которого вот-вот потянет стошнить. Палые листья ломко шуршали под ногами и отлетали в стороны, когда она поддевала их носком башмака.

– Нам нужен запасной план, – сказала Исадау. – На случай, если меня задержит новый магистрат.

– Почему? – спросила Китрин.

– Потому что ее задержит новый магистрат, – ответил Ярдем.

– Не обязательно до этого доводить. Магистра может уехать в Карс.

– Я не брошу собственный город, – покачала головой Исадау. – Понимаю, что моя помощь будет недолгой, и все же пробуду здесь сколько смогу. Уж если кому уезжать, то вам. Я списалась с Комме. Он согласен, что лишиться двух магистр хуже, чем лишиться одной.

– Я вас не оставлю, – заявила Китрин. – Никуда не поеду, пока вы здесь.

– Тогда, боюсь, Комме Медеану предстоит весьма неприятный год, – вздохнула Исадау.

Вошедший в сад Йерин кивнул Исадау. Та, извинившись перед остальными, поспешила за братом.

Китрин пнула башмаком очередную горку листьев. Ум, как кошка в клетке, метался в поисках выхода, найти который она не столько надеялась, сколько стремилась.

– Исадау поступает именно так, как сказал Маркус, – бросила она. – Выигрывает битвы и проигрывает войны.

– Магистра знает, что обречена. Она сделала выбор. Тех, кто поставлял ей сведения, уже арестовывают. Удивлюсь, если к следующему Десятидневью за ней не придут.

– Прах побери эту женщину, – буркнула Китрин. – Упрямая, неразумная…

– Если перед арестом она спасет хотя бы одного ребенка, то сочтет цену оправданной. Кроме того, здесь больше некому этим заниматься. Магистра знает город, знает людей. В этом ее единственное преимущество, и в большинстве случаев оно было бы решающим.

– Она из-за этого погибнет.

– Да.

Китрин пробормотала ругательство и вдруг остановилась. Уши Ярдема прижались к черепу.

– Что?

– Я тоже знаю людей, – ответила Китрин.

Дорогой Гедер!

Прости, что пишу тебе только сейчас. Сперва пришлось заниматься множеством банковских дел, никак не получалось выкроить минутку, хотя очень хотелось. А потом мне стало неловко писать так поздно. Все сложилось как-то глупо, я понимаю, но что поделать. В общем, мне очень жаль, что я не написала тебе раньше, но вот теперь пишу.

Хуже того – я пишу с просьбой. Когда мы с тобой расстались, меня перевели в другой филиал: сейчас я доверенное лицо Медеанского банка в Суддапале, то есть формально твоя подданная. Я, разумеется, понимаю насчет мер безопасности, но поставленные тобой начальники не очень-то склонны с нами ладить. Военное мышление – прекрасное качество, очень уместное на поле битвы, но с ним нелегко иметь дело, когда занимаешься банком. Я подумала – может, ты согласился бы замолвить за меня словечко? Просто уведомить городское начальство, что ни в каких заговорах против тебя я не состою и ничего дурного не замышляю. Наверняка это пойдет на пользу не только мне.

Передай Астеру, что я по нему скучаю. И по тебе, и по тому пропахшему кошками подземелью, где мы жили. Кто бы мог тогда подумать, что это были прекрасные спокойные дни?

– Вы с ума сошли! – выпалила Исадау, сидя за своим столом с листом бумаги в руках.

Ее лицо сделалось пепельно-серым.

– Мой план лучше, – заявила Китрин. – Я не создавала вашу сеть, поэтому легче вашего могу без всякой лжи обходить неудобные вопросы. И если Гедер пойдет мне навстречу, его люди дважды подумают, прежде чем сунутся в банк. У вас таких преимуществ нет, и взять их неоткуда. Это моя привилегия. А вот о вашей роли знают многие и могут вас выдать, и к тому же вы тимзинка, а Гедер вздумал ненавидеть тимзинов. У вас нет никаких аргументов.

– Китрин, вы не должны этого делать.

– Как долго просуществует ваша сеть? Несколько недель? Считаные дни? Я могу поддерживать ее месяцами. И делать это лучше вас. Забудьте обо мне. Забудьте о банке. Если сеть рухнет через неделю, чем вы поможете людям через месяц? А если уедете, причем немедленно, то помощь им продолжится. Ваше присутствие в Суддапале – приговор для них. Приговор для каждого, кого я могла бы спасти, если бы вы позволили.

Исадау сложила письмо и осторожно опустила на стол, будто боясь разбить хрупкую вещь. Или разбиться самой. Китрин ждала.

– Опрометчивость без глупости, – повторила Исадау давние слова.

– Вы соглашаетесь?

– Лучше бы нам обеим участвовать. Отошлите письмо, станьте для меня ширмой. Я останусь с вами и буду продолжать дело.

– Не получится, – качнула головой Китрин. – Во-первых, вы изначально виновны перед властью, а я нет. А во-вторых, такова моя цена. Вы отдаете мне банк и уезжаете. Я помогаю спасать людей от антейцев, сколько смогу, а если представится случай навредить империи – тем лучше. Однако в уплату за это вы становитесь моим первым клиентом. Вы сегодня же берете каких угодно спутников и отбываете в Биранкур, или Герец, или Нордкост – не сообщайте мне, куда именно. Я должна лишь знать, что вы уехали и что я не смогу вызвать вас обратно. Это важно: когда меня спросят, мне нельзя будет об этом солгать.

Исадау медленно качнулась вперед, обхватив живот руками, – то ли в порыве смеха, то ли в приступе боли. Сложившись чуть ли не пополам и закрыв веки, она замерла на миг с мучительной улыбкой на губах. Потом открыла глаза и устремила на Китрин всегдашний здравый взгляд.

– Я ведь успела смириться с тем, что погибну, – сказала она.

– Я это понимала, – выговорила Китрин, чувствуя, как подступают слезы. – Смотреть было невозможно.

– Принимаю ваше предложение. Не ради себя. Я уступила вам в тот миг, когда вы упомянули детей, которых можете спасти, а я не могу.

– Я била в самую суть, – кивнула Китрин. – Вы оправдывали свой план его бескорыстностью, а я показала, что он оставляет в стороне невинные жизни. И поскольку других доводов у вас не было, вся аргументация рухнула. Пожелай вы выиграть, пришлось бы заявить, что если вы останетесь, то банк потеряет меньше капитала. Или что в случае вашего отъезда банк потратит больше средств, чем в случае, если вы останетесь и вас схватят.

– И у вас нашлись бы контраргументы.

– Они и сейчас найдутся, если вздумаете попробовать.

– Иманиэль вас хорошо выучил.

– И вы тоже.

Магистра Исадау уехала сухопутьем на следующий день вместе с Йерином, Кани и чуть ли не половиной населения усадьбы. Уезжали по отдельности с разницей в несколько минут, чтобы сойти за разрозненных путников и заодно не нарушить эдикт о запрете собираться группами. Исадау отбывала последней, одетая в юбку для верховой езды и простой дорожный плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Верхом на муле она походила скорее на трудягу-фермершу, чем на доверенное лицо самого могущественного банка в мире. Китрин пешком проводила ее до ворот. Четверо антейских солдат с хохотом, как дети, пинали камешки, гоняя их по улице. К открывающимся воротам обернулся лишь один, да и то со скукой на лице.

– Спасибо вам, Китрин, – произнесла Исадау. – Спасайте что можете, но, пожалуйста, постарайтесь не погибнуть. Я этого не вынесу.

– Я ввязалась в эту войну, чтобы победить. Если встретитесь с Пыкк или Комме, расскажите им о наградах за спасение детей и о фонде, который мы обсуждали. Увидимся, когда увидимся.

Исадау пришпорила мула, Энен закрыла за ней ворота.

Китрин повернулась и окинула усадьбу взглядом. Сразу после приезда та казалась ей странной и опасной. Теперь, когда риск для жизни возрос многократно, Китрин ничуть не боялась. Теперь это ее владения. Ее слово – слово банка, а банк – это золото и Комме Медеан.

– Четко сработано, – заметил Ярдем.

– Спасибо. Теперь главное – не пожалеть об этом.

– Это точно. Там было еще письмо к лорду-регенту.

– Я помню. Вели позвать гонца, пора отправить. Только мне нужно сначала написать еще одно.

– Хорошо.

В кабинете магистры Исадау, который теперь стал кабинетом Китрин, она уселась за стол и собралась с мыслями. Плаща не снимала: в окна задувал холодный ветер, огонь светильников почти не грел. Беженцы, которых приютила Исадау, по-прежнему что-то играли и пели, предвечерний воздух полнился музыкой. Из кухонь, по обыкновению, пахло хлебом и запеченным мясом. Полная иллюзия, что так всегда было и всегда будет.

Китрин взяла чистый лист бумаги, перо с бронзовым наконечником и чернильницу. Писала она сразу банковским шифром, как привычными буквами.

Комме, я сознаю некоторую неловкость ситуации, но вынуждена сообщить, что я, кажется, завладела еще одним Вашим банком.