Когда единственной заботой Клары был дом, этой заботы ей хватало на целые дни и порой даже ночи. Пока все шло благополучно, Доусон и дети понятия не имели о том, в силу каких порядков и обычаев башмаки бывают всегда вычищены, а еда вовремя попадает на стол. Если Клара просила Доусона не пускать охотничьих собак в крыло для прислуги, он видел в этом лишь мелкое бытовое соображение. Клара не говорила мужу, что одна из горничных, искалеченная в детстве, при виде собак каждый раз дергается. Доусон, разумеется, посоветовал бы жене сменить прислугу, однако горничная непревзойденно полировала серебро, и поэтому дело приходилось улаживать независимо от того, известны Доусону подробности или нет.

Стратегия всегда была проста. Найти знающих и надежных слуг, обращаться с ними уважительно и не мешать им заниматься делом. Слушать, когда говорят. Помнить имена и какие-нибудь подробности жизни. Прощать первую ошибку, никогда не прощать вторую.

В постоянной закулисной вражде придворных дам Клара никому не уступала. Временами кое-кто мог похвастать более модной швеей или мастерицей по причесыванию, переманенной у соперницы с помощью уловок и подкупа, – Клара же всегда оставалась идеально респектабельной, и поэтому в тяжелые времена слуги хранили ей верность. Этим-то она и отличилась от тех, кто считал, что держать прислугу в подчинении лучше всего гневными припадками пополам с непомерными похвалами. Слишком уж часто Кларе приходилось видеть, как от потери хороших слуг становится кошмаром и домашний уклад, и даже сама жизнь.

А еще она подозревала, что ведение домашнего хозяйства не так уж отличается от управления империей.

В пору, когда долгие летние дни начали вновь укорачиваться, Клару стали приглашать на неофициальные приемы. Дамы, раньше делавшие вид, что с ней незнакомы, теперь улыбались или кивали, встречая баронессу на улицах в богатой части города. Заговаривать с ней осмеливались немногие, но все же осмеливались. Разговоры вокруг нее перешли от новостей о балах и пирах при открытии придворного сезона к сплетням о подготовке к закрытию. Клара сияла улыбкой, смеялась и сыпала вежливыми пожеланиями в манере, ясно говорившей, что окружение не очень-то ее интересует. Вернувшиеся к ней светские навыки – неотъемлемая часть всей предыдущей жизни – теперь казались маской посреди уличного карнавала.

За этой маской происходила сортировка сведений – всего, что долетало до слуха Клары. Из приближенных Гедера Паллиако лучшим политиком считался Даскеллин. Его дочь, пренебрегавшая светскими условностями ради Паллиако, когда тот еще не был лордом-регентом, теперь тщательно соблюдает приличия. Так что Даскеллин, вероятно, успел распознать в Паллиако истинную сущность. Эмминг – хвастун, впадающий в критиканство на мелких местах и рабски следующий мнению кого-нибудь поважнее, как только речь зайдет о вопросах более сложных. Мекилли – честный человек со сложившейся репутацией, склонный к осторожности и традиционным взглядам, чем очень напоминал Кларе Доусона: эти двое могли бы стать друзьями, да только Мекилли высказывался против дуэлей, отчего Доусон счел его трусом. Нойел Флор не то чтобы недалекий, просто он протектор Севенполя уже в третьем поколении, поэтому любое дело рассматривает с точки зрения полезности сначала для Севенполя, а уже потом для империи. Лорд Скестинин командует флотом, что делает его ценным для Гедера, но он заодно родня Кларе – Джорей ведь женат на Сабиге.

И еще, разумеется, Терниган.

Лорд-маршал – великолепный стратег с обширным командным опытом, какого не имеет никто из придворных. Вероятно, именно из-за стратегических навыков он и оказывался на стороне победителей почти во всех конфликтах на памяти нынешнего поколения. Однако талант сделал его привычным к почитанию. К тому, чтобы его уговаривали и искали благосклонности.

Тем самым он сделался уязвим.

Чтобы свергнуть Гедера, нужно отдалить лорда-регента от лучших умов страны и окружить очаровательными глупцами и галантными невеждами. Зная дурной нрав Гедера и его мнительность, Клара ожидала, что дело окажется нетрудным. По крайней мере, с таким удобным объектом, как Бассим Терниган.

Клару тянуло взяться за дело сразу же. Поспешить. Сотворить выдуманный кризис на ровном месте. Однако мудрее было бы затаиться, держать ухо востро и ждать, пока непостижимый в своей многосложности мир не откроет лазейку. И встретить этот шанс во всеоружии. Поэтому баронесса проводила в придворных кругах все доступное время, поддерживала нужные связи и пыталась не смешивать свою роль «верного предателя», собирающего сведения, с ролью матери своих сыновей.

Однако это не всегда удавалось.

– Если у нас будет постоянный порт на Внутреннем море, это все изменит, – проговорил Викариан, жуя запеченную свинину. – Ходят слухи, что Паллиако собирается послать туда лорда Скестинина.

– Отец ни о чем таком не упоминал, – возразила Сабига.

Клара отметила про себя, что невестка за это время похорошела. Глаза сделались яснее, улыбка мягче. Не красавица, но тем и интересна.

– Он сказал лишь, – продолжила Сабига, – что зимовать в Нусе приятнее, чем в Эстинпорте.

– Может, просто слухи, – предположил Джорей.

– Скорее всего, – согласился Викариан. – Кстати, я всегда считал, что распространять смутные догадки под видом фактов – исключительно придворная забава. Оказывается, в семинарии не лучше. Видимо, из-за скуки: нельзя же столько времени только молиться.

– Не смейся над благочестием, милый, – одернула его Клара без малейшего пыла. – И не разговаривай с набитым ртом.

– Хорошо, матушка, – ответил Викариан.

С набитым ртом.

Хоть Клара и надеялась, что средний сын когда-нибудь появится в Кемниполе, его нынешний приезд стал приятной неожиданностью. В особняке лорда Скестинина по этому поводу третий день подряд давали праздничные обеды для семьи и немногих близких друзей. Приходила даже Элисия с сыном Корлом, хоть и без мужа. Клара сама не ожидала, что встреча с дочерью и внуком так ее обрадует, однако, даже склоняясь над ребенком, баронесса не могла не отметить, что для Элисии с ее чувствительностью к придворному мнению обед с Джореем и Сабигой уже не считается постыдным. Интересно, сохранится ли такое отношение после отъезда Викариана? Если да, то получится, что предательство Доусона успели забыть меньше чем за год. Впрочем, не забыть. Всего лишь приписать другим. Покушение на жизнь Гедера и заговор против Симеона и Астера теперь считались плодом разветвленного и непостижимого тимзинского заговора, а истина успела померкнуть. Наблюдать за таким сдвигом мнений было жутковато, однако он облегчал положение Джорея, поэтому Клара, осознавая всю несправедливость ситуации, не могла считать ее такой уж дурной.

– Вряд ли можно обвинять Викариана в отсутствии благочестия, – вступилась за брата Элисия. – Именно новообретенное благочестие и позволило ему сюда приехать.

– Благочестие у меня не новообретенное, – возразил Викариан. – В отличие от понимания выгоды нового положения. Сейчас все, у кого есть хоть малейшая возможность, наперегонки бегут учиться у мэтра Басрахипа.

– Неужели этот культ теперь так важен? – спросила Клара. – Ведь совсем недавно его высмеивали под шумок.

– Сейчас это почти единственное крупное верование во всем королевстве, – ответил Викариан. – Возводятся храмы в Калтфеле, Асинпорте, Нусе. С недавнего времени еще в Инентайях и Суддапале. И все ожидают, что так будет и в Киарии, как только Терниган выжжет заразу и сделает город пригодным для цивилизованной жизни. Храмы посвящены паучьей богине, и приверженцев старой религии, не принявших новую веру, туда не назначат. Поговаривают и о переосвящении старого храма в Кавинполе. Это первый случай, когда мэтр Басрахип взял учеников не из Кешета. Туда все мечтали попасть.

– И тебе это удалось, – заметил Джорей.

Викариан расплылся в улыбке, и Клара на миг вновь увидела его шестилетним мальчишкой.

– Я постарался. Знакомства – штука ценная.

Клара на это рассчитывала, конечно. После смерти Доусона она сделала все возможное, чтобы обезопасить детей и дать им устроиться при дворе Паллиако. Впал в немилость только Барриат, да и тот сейчас в ссылке, а не в могиле. Но даже сидя в обеденном зале, где задувающий в открытые окна вечерний ветерок колеблет огоньки свечей, и наслаждаясь угощением, какого она не видала несколько месяцев, Клара не могла отделаться от сомнений, омрачающих ее радость. Ей пришло в голову, что она попросту помогает сыновьям взбираться по дереву, которое сама же планирует повалить. Впрочем, такая аналогия слишком примитивна. Если Паллиако будет повержен и на его место придет другой лорд-регент, то при дворе останутся те же люди – разве что слегка перетасованные, как это всегда случается при смене власти.

И все же Клара предпочла бы, чтобы Викариан использовал свои знакомства для более подходящей цели.

После обеда Элисия с Корлом и его кормилицей отбыла в сопровождении нескольких личных стражей. Клара даже не заметила, когда наличие охраны успело превратиться в норму для придворных.

Клара с сыновьями переместилась в узкую гостиную лорда Скестинина. Здешний табак напомнил ей о том, каким бывает настоящий табачный вкус: она опасалась, что навсегда привыкнет к дешевой трухе, которую продавали в проулках у Арестантского моста. Между делом перебрасывались шутками, играли в кости и карты. Недоставало лишь Доусона и Барриата, а в остальном вечер выдался на славу. Разве что слишком быстро перешел в ночь.

Когда Клара собралась уходить, Джорей незаметно для других увлек ее в сторону.

– Я не рассказывал тебе всего, чтобы лишний раз не пробуждать надежды, которые могли не оправдаться. Однако из последних писем я заключаю, что лорд Скестинин взялся поддержать меня при дворе. Если он замолвит слово и Гедер по-прежнему будет благосклонен, то меня, возможно, назначат управлять каким-нибудь поместьем лорда Скестинина, пока он занят флотом.

– Как славно, милый! – воскликнула Клара, чувствуя, как наворачиваются на глаза слезы. – Я так за тебя рада! И за Сабигу. Она… Хорошо, что ты на ней женился. Она лучше всех. Я имею в виду, она сильная. Сила в женщине очень важна, хотя об этом обычно не говорят.

Клару несло, слова летели без ее ведома: она даже не знала, о чем говорит и верит ли сама в сказанное.

Джорей что-то вложил ей в ладонь. Оказалось, небольшой полотняный кошель, в каких обычно выдавал ей деньги.

– Теперь доход слегка увеличится, – сказал он. – Мы с Сабигой решили, что твоя часть тоже должна вырасти.

– Нет, я не могу это принять, – выдохнула Клара, хотя пальцы сами собой сомкнулись на монетах и не хотели размыкаться. – Право же, не нужно.

– Нужно, матушка. Так и будет.

Слез было уже не остановить. Клара поцеловала Джорея в щеку и промокнула глаза рукавом.

– Ты так обо мне заботишься, – прошептала она. – Ты такой добрый.

– Я выставил тебя из дома.

– И правильно. – На миг в Кларе проснулась ее новая натура – та женщина, которая только формировалась. – Я навсегда останусь соучастницей того, что сделал твой отец. Этого не изменишь. Отдалиться от меня было верным решением, которого стоит придерживаться и сейчас. Ты все правильно сделал.

– И все же…

– Нет, милый. Никаких «и все же». То, чем занимался твой отец и чем занимаюсь я, не должно тебя касаться. Особенно сейчас. Не стыдись этого. Будь я тогда сильнее и мудрее, я бы ушла сама.

Джорей уставился на свои руки.

– Я ни на грош этому не верю, – буркнул он. – Но все равно спасибо за такие слова.

Винсен Коу ждал у входной двери, переговариваясь с рабом-привратником при свете факела, – ни дать ни взять слуга в ожидании хозяев. Клара, взглянув на него, замерла. Обращаться с Винсеном так, будто он по-прежнему лишь слуга, показалось ей чудовищным. Однако что она могла этому противопоставить? Пригласить младшего егеря, некогда служившего ее мужу, за один стол с Джореем и Викарианом так же невозможно, как вернуть Доусона к жизни. Клара попыталась вообразить Винсена в гостиной с Джореем. Или, что еще хуже, с Элисией. Непринужденная беседа с человеком, настолько низшим по статусу? У Элисии глаза вылезут из орбит, она все-таки нравом больше в Доусона, чем в Клару. Да и Винсена слишком жестоко было бы ставить в ситуацию, так очевидно подчеркивающую сословную разницу.

Сабига провожала Клару до порога, где собиралась вверить ее заботам Винсена – в конце концов, благородную даму положено сопровождать, да и сам Винсен в прежней жизни точно так же сопровождал ее тысячу раз, пока Доусон оставался дома. Завидев сейчас Клару, Винсен шагнул вперед с поклоном, словно он и впрямь лишь слуга. Кларе вдруг неистово захотелось обвить его руку вокруг своей талии. Сабига, разумеется, придет в смятение, но девочке и самой случалось переступать границы того, что позволено женщине, да и смятение – не то же, что ужас.

– Клара! – окликнула ее Сабига. – Все ли в порядке?

– Да… Да, милая. Просто задумалась на миг.

Сабига взяла ее за руки и улыбнулась, глядя в глаза. Клара тоже улыбнулась невестке – через пропасть куда более широкую, чем Разлом, и видимую лишь ей одной. Спустя мгновение-другое баронесса решительно зашагала по темным улицам Кемниполя. Винсен держался на шаг позади и чуть левее, как и надлежит вышколенному слуге, и, лишь перейдя мост, Клара пошла с ним вровень. Даже после страшных ран и долгого выздоровления рука Винсена оставалась крепкой. Клара попыталась вспомнить, когда руки Доусона были такими же – однако руки мужа, при всей их силе, такими же никогда не бывали. Винсен чуть ниже Доусона, и пропорции рук тоже отличаются. Эти два тела не спутать. Винсен – это со всей очевидностью Винсен, а Доусон давно исчез из памяти. Она оплакивала его целый год, сколько было сил – сколько их оставалось от оплакивания всего остального при редких радостях в промежутках.

Пролетел целый год, и каким бы дурным он ни был, Клара сделала что могла. Дети мало-помалу находили свой путь в той жизни, которую для себя выбрали или создали.

Столица готовилась к тяжелой зиме. Что продовольствие будет скудным, аристократы знали с той же уверенностью, с какой распознавали мелодии маршей по первым нотам. Играть же музыкальные партии и выпевать мелодии тех маршей предстояло остальному населению Кемниполя. Для Джорея, Сабиги и даже Викариана жизнь будет отличаться от прежней тем, как часто будут подавать мясо к обеду – каждый день или раз в неделю. Для Абаты и Винсена, для Алии и Михала разница будет в том, как часто удастся поесть – каждый день или через день. И даже при самой тяжелой зиме весна, пока не появятся первые плоды, окажется еще мучительнее. Ожидание проявлялось в мелочах: в тембре голоса у детей-попрошаек, в усталых и обреченных позах возниц, в растущем соперничестве за кусок вчерашнего хлеба. В мелочах, о которых Клара никогда бы не узнала, если бы не одно-другое событие в жизни.

А теперь она шагала по темному городу рука об руку с этим ни на кого не похожим, нежданно появившимся в ее судьбе образчиком мужской натуры. Дойдя до дальнего края Разлома, они миновали большую желтую харчевню, во дворе которой перед десятком людей декламировала монологи труппа актеров, которую Клара уже когда-то видела.

– Вы ведь знаете, что я для вас слишком стара, – сказала Клара.

– Вы уже это говорили, миледи, – привычно ответил Винсен.

– Найдите себе женщину вашего возраста.

– Ни одна из них с вами не сравнится.

У Клары вырвался смешок.

– Могу поспорить, что в детстве вы играли с огнем.

– Миледи?..

У входа в проулок Клара остановилась, и Винсен предсказуемо замер на месте. Она положила руку ему на плечо и раньше, чем он успел опомниться, прижала его спиной к стене так, что удар отозвался в ладонях. Чтобы дотянуться до его губ, пришлось лишь немного поднять голову. Она по-прежнему прижимала его к стене, не ослабляя давления, как сжимают в книге заложенный между страницами цветок. Губами она раскрыла губы Винсена и припала к ним. В первый миг его охватила оторопь – но лишь на миг. Когда Клара наконец отступила, Винсен покачнулся.

Клара бурно дышала, сердце бешено билось. По телу разливалось тепло – странное, исступленное, знакомое как старый плащ, давно забытое и вновь обретенное. Из горла вырвался низкий расслабленный смешок, принадлежащий Кларе, какой она была в восемнадцать лет.

– Миледи, – выговорил Винсен непослушными губами.

– Клара, Винсен, – ответила она. – Меня зовут Клара. А теперь пойдем к тебе.