– Флор и Даскеллин – я понимаю. Но не представляю себе, чтобы он поладил с Мекилли. Эмминг, конечно же, будет к месту, – рассуждала Клара. – Вечно возражает и шумит, поэтому никто не замечает, что собственного мнения у него нет вовсе. Не передашь ли масло, милая?

Сабига протянула через стол горшочек со сливочным маслом – белым и свежим, без восковой корки и прогорклого запаха, не то что у Абаты Коу. Хлеб мягкий и светлый, яйца и соленья поданы на стол в манере, напомнившей Кларе об утренних трапезах в ее собственной оранжерее, в забытой прежней жизни. Во время редких и потому драгоценных завтраков с семьей первым желанием баронессы было немедленно проглотить все, что только можно, чтобы до самой ночи не захотелось съесть ни крошки. Вторым желанием было съесть ровно столько, сколько в лучшие времена, и не притронуться к остальному. Первое было бы неуважением к Джорею, второе – несправедливостью к самой себе, поэтому Клара обычно держалась середины.

– Что ж, с прошлого года очередь в зал для совещаний лорда-регента слегка поредела. Останься все как прежде, за столом сидели бы отец и лорд Банниен, – высказался Джорей и сменил тему: – Я получил вести от Викариана. Он прислал письмо и для тебя.

– Ах, чудесно. Как он там, бедный?

– Мэтр Басрахип набирает учеников, – произнес Джорей нарочито небрежным тоном, к которому прибегал, когда хотел скрыть собственное мнение. – Викариан думает вызваться добровольцем.

– Как удивительно, – заметила Клара.

– Он решил, что это позволит ему выказать свою преданность трону. И вернуться в столицу. Храм мэтра Басрахипа обновляют – вернее, переносят его внутрь Кингшпиля. Викариан мог бы с нами обедать, когда не занят в храме.

– А кроме того, – добавила Сабига, – речь идет о любимом культе Паллиако. Все связанное с лордом-регентом считается страшно модным.

– Даже этот его ужасный плащ, – вздернула брови баронесса. – Я такие вижу повсюду, и они никому не идут. Джорей, дорогой, я все хотела спросить: а что сталось с Алстоном?

– Стражником? Он здесь. Лорд Скестинин принял его к себе, когда наш дом…

– Я так и думала, – кивнула Клара, мысленно улыбаясь. – Надо заглянуть к нему и поздороваться. Дело недолгое, поддерживать связи не так уж сложно, а хорошие слуги ужасно редки. Сабига, милая, расскажи мне о том ужине у леди Терниган. Я ничего не знаю о новых платьях, поэтому опиши все в подробностях.

Уют и дружелюбие этого дома таили для Клары угрозу. Здесь так легко и спокойно. Часть общей доброжелательности, как она подозревала, происходила от чувства вины, которое испытывали Джорей и Сабига, некогда отказавшие Кларе в приюте. Другая часть – от многолетней привычки Клары быть баронессой Остерлингских Урочищ, леди Каллиам. Однако было и кое-что более глубинное. Ее сына связывала с женой искренняя взаимная любовь, и находиться рядом с этой безыскусной добротой было удовольствием, пусть и кратким. Кларе хотелось сплетничать, смеяться и рассказывать случаи из детства сына – к удовольствию Сабиги и смущению Джорея. Кларе хотелось оставаться женщиной, которой доступны такие радости.

Однако в разговоре уже мелькали сведения, которые, несмотря на все благие намерения баронессы, она упомянет в своем следующем письме в Карс. Вдруг Джорей скажет что-нибудь известное только ему? Если письмо перехватят, то на него падет подозрение. Клару это сколько-то сдерживало, но не останавливало.

После завтрака, когда Джорей незаметно вручил ей деньги на неделю и поцеловал в щеку, Клара зашла в помещение для слуг, отыскала укромный уголок и вдумчиво переговорила со стражником Алстоном.

Через четыре дня она проснулась затемно, вышла из гостиницы и встретилась со своими прежними слугами. Темные улицы промокли от дождя, птицы распевали предрассветные песни. Мелкие прохладные капли падали ей на щеки и невидимым ручейком стекали по шее в ложбинку на груди. Рядом шагал Алстон – темная тень на фоне мрака. С его плеч свисал непромокаемый кожаный плащ цвета свежевскопанной земли. Его спутники были одеты схоже. Что ж, подумала Клара, правильная одежда для правильного случая. Можно только порадоваться, что исконные принципы соблюдаются и здесь тоже.

Харчевня у Серебряного моста едва ли заслуживала такого названия. Заведение явно служило больше прикрытием: пиво исправно шло внутрь, моча наружу, однако тут спали днем мужчины, чьих имен никто не знал, и буднично переходили из рук в руки ворованные монеты и продукты. Фонарь у входа оказался наполнен маслом и зажжен лишь потому, что Клара сняла и затем повесила его собственноручно – чтобы видеть лица выходящих наружу. Не прошло и часа ожидания, как грубая дверь распахнулась и на улицу, обхватив друг друга за плечи, вывалились четверо мужчин. Из всего, что Кларе удалось выяснить об Оссите и его шайке, единственным полезным оказалось то обстоятельство, что они не отступались от своих привычек.

Трое первокровных и куртадам. Средний из первокровных – бесспорно, Оссит: тот грабитель с кинжалом, который наверняка рассек бы Клару с головы до ног, не сумей Абата Коу его отвлечь.

Алстон, видимо, все понял по реакции Клары – даже не спросил, этих ли людей они ждут. Он шагнул вперед, двое спутников двинулись за ним. Клара подошла следом. После стольких усилий и времени, потраченных на подготовку, она не пропустит зрелище.

По тому, как прекратили разговор и встали плотной стеной четверо бандитов, стало понятно, что Оссит с дружками почуяли опасность даже раньше, чем первый Кларин стражник выступил из тени. Трое ее бойцов возникли на улице за спиной Оссита. Клара с Алстоном и еще двумя спутниками подступили к врагам сзади, преградив путь к отступлению. Отблески от клинков в свете фонаря походили на тонкие молнии.

Первым остановился куртадам, ощерившись всеми зубами. В руке он сжимал нечто среднее между ножом и мечом. Оссит слева от него поигрывал тем же кривым клинком, которым размахивал перед Кларой на постоялом дворе. Остальные двое держали в руках деревянные дубинки, облитые свинцом.

– Что, нарваться захотели? – прорычал куртадам.

– Нет, делают что приказано, – ответила Клара, и громила вздрогнул от ее голоса.

– А ты-то кто?

– Сложите оружие и пойдемте к магистратам, – сказала Клара. – Я прослежу, чтобы с вами обошлись справедливо.

– Мы сильнее числом и опытом, – поддержал ее Алстон. – Не делайте того, о чем пожалеете.

– Что ж, – вновь подал голос куртадам, – стало быть, выбора нет.

Несмотря на спокойные слова, в голосе по-прежнему слышалась ярость.

– Сложите оружие, – повторила Клара.

Куртадам бросил взгляд на троих дружков и пожал плечами. Все четверо с криком бросились на дальних от Клары трех бойцов, размахивая клинками и дубинками. Алстон, ругнувшись под нос, вместе с двумя своими поспешил вслед. Клара, поколебавшись, шагнула за ними. Звуки поединков ей уже приходилось слышать. Сейчас все было по-иному, без звона благородных клинков: грубые мужские вскрики, похожие на рык, глухие удары, вопли боли. Клара не распознавала голосов. Уличные драки – дело подлое и беспощадное, чести здесь не место. Один из бойцов Алстона – ее бойцов – лежал в сточной канаве, сжимая пальцами длинную петлю кишок. Куртадам, привалившись спиной к стене, размахивал длинным клинком в разгорающемся утреннем свете. Один из бандитов проскочил мимо широкой фигуры Алстона и понесся к Кларе.

– Леди! – выкрикнул Алстон.

Поздно: бандит подскочил к баронессе слишком близко – ни ей убежать, ни другим вмешаться. Клару охватил страх, во рту возник привкус меди, однако она не сошла с места. Ее никогда не учили сражаться – для леди это немыслимо, – зато Доусон много рассказывал о тактике и стратегии дуэльного боя. Первое правило гласит: не делать то, чего ожидает противник. Парень с освинцованной дубинкой, бегущий на женщину средних лет, ожидает, что она уйдет с его дороги, пытаясь увернуться от удара. Клара сощурила глаза.

Парень занес дубинку, готовый разметать ее мозги по мостовой. Клара, шагнув вперед, носком башмака ударила его в пах с такой силой, какой не помнила с детства, когда приходилось иметь дело с кузенами-грубиянами. Парень взвизгнул – не только от боли, но и от удивления – и, согнувшись пополам, врезался в Клару, угодив плечом ей под ребра так, что у нее перехватило дыхание. Дубинка ударилась о мостовую, подпрыгнула и покатилась прочь. Клара сидела, прижимая руки к животу и силясь подавить рвотный позыв. Парень копошился в грязи, пытаясь встать, но Алстон уже наступил ему на спину.

– С вами все в порядке, миледи?

– Да, благодарю вас, – ответила Клара, поднимаясь на ноги.

Бандитов укротили. Кто-то из Клариных бойцов держал Оссита лицом в сточной канаве, жестко заломив ему руку назад. Второй парень с дубинкой лежал на дороге, прижимая к лицу черные от крови ладони. Лишь куртадам стоял, подняв руки, – даже этот жест вышел у него вызывающим.

– Молодцы, – одобрила Клара. – Этого отведем к магистратам.

– Ты, – прохрипел куртадам. – Помню тебя. Родовитая стерва из постоялого двора Коу. Неспроста мне твой голос показался знакомым.

– Да, это я, – ответила Клара. – А вы совершили ошибку, когда решили ограбить место, где я живу.

– А ты совершила ошибку, когда вышла на улицу. – Куртадам сплюнул под ноги. – Ну давай, тащи меня к магистрату. Посади в висячую клетку. Впервой мне, что ли, поболтаться недельку над Разломом? Да только подумай своей головой – что ты станешь делать, когда меня освободят, а? Так что лучше отпусти моих ребят, и на этом поладим. Ты сказала, чего хочешь. Я тебя понял. Постоялый двор – твой, мы туда больше не сунемся.

Алстон, встав на колени, склонился над упавшим стражником. Бледность лица и ярко-розовые петли между пальцами означали, что раненому нужен либо расторопный ведун, либо неспешный могильщик. Доусон велел бы привязать всех бандитов к наружной стене особняка и отхлестать плетьми так, чтобы сквозь мясо забелели кости. Но это в те времена, когда он был бароном и имел право карать виновных. Случись ему увидеть Клару в заляпанных уличной грязью юбках среди бандитов, поносящих ее под непрекращающимся дождем, он пришел бы в ярость. Клара вспомнила Винсена в луже крови. И Доусона, зарезанного на глазах у всего королевского двора. Ярость для нее сейчас – тоже непозволительная роскошь.

– Вряд ли я смогу вам доверять, – отчеканила Клара, сама дивясь холодку в голосе и звенящей в нем решимости.

– Миледи, Стин еле держится, его надо к ведуну, – предупредил Алстон.

– Понимаю.

– Что ж, – встрял куртадам. – На чем порешим? Отдавай нас магистратам и получай врага на всю жизнь – или ступай выхаживать своего юнца со вспоротым брюхом, а я пойду своей дорогой.

– Дадите ли вы мне слово чести, что не станете мстить? – спросила Клара.

– Даю слово, – промурлыкал куртадам.

Клара металась между двумя своими личностями, не зная, какая из них истинная. Ее тянуло отпустить куртадама, который неминуемо возникнет опять в ночи, смеясь и угрожая клинками. Она знала, что этим и кончится, однако привычка к договорам и компромиссам настолько въелась, что не поддаться было до крайности трудно. Многие годы придворный этикет требовал верить на слово: ведь если мужчина нарушит обещание, то навлечет на себя позор. Старые добрые правила для спокойной жизни. Нынешние времена призывали к жестокости. Что ж, придется быть жестокой.

– Ваше слово гроша ломаного не стоит. Алстон!

– Миледи?

– Убейте этих людей и сбросьте тела в Разлом.

Глаза куртадама распахнулись – Алстон уже всадил клинок ему в живот. Оссит отчаянно завопил, но тут же смолк. Клара смотрела на умирающих, и часть ее души умирала вместе с ними. Ей уже приходилось видеть, как забивают свиней на бойне. И видеть тела, болтающиеся на виселицах. То и другое помогало в осознании происходящего, но ничего не облегчало.

«Прости», – мысленно сказала Клара.

В утреннем потоке людей, переходящих через Серебряный мост, никто не обращал внимания ни на Клару, ни на подол ее платья, заляпанный грязью. И кровью. За спиной мулы и повозки двигались с одного края города на другой. Клара стояла на середине моста, полная воспоминаний о муже. «Мне так жаль», – произнесла она молча и тут же поняла, что слово выбрано неверно. Ни сожаления, ни раскаяния в ней нет. Есть ужас, но она здесь не из-за ужаса. Сюда она пришла из-за горечи и странного чувства, будто что-то заканчивается.

«Доусон, любовь моя, – отчетливо проговаривая в мыслях каждое слово, продолжала она, – как я хотела бы остаться прежней ради тебя! Мне нравилось быть такой, какой ты меня любил. Нравилось быть той женщиной. Мне ее не хватает. И не хватает тебя. Наверное, мне стоило больше следить за собой. Не совершать того, что меня изменит».

Позади мужской голос пробормотал проклятие, всхрапнула лошадь. Впереди кружила стая ворон, спускаясь все ниже в глубины земли. В глубины города. Тучи рассеялись, из-за утреннего солнца с улиц поднимался пар и клубился над краями Разлома, как густеющий туман. Клара взглянула влево, где у начала моста стоял Винсен Коу – бледный, но с прямой спиной и расправленными плечами. На Клару он не смотрел. После болезни не допытывался, куда она ходила и чем занималась. Она уже знала, что ничего ему не скажет. Новая женщина, которой она стала, вполне способна иметь тайны – а тайны дают могущество. Они делают ее свободной, пусть и одинокой. Цена невелика.

Кингшпиль, озаренный утренними лучами, казался сияющим. Огромное новое знамя – кроваво-багряное, с восьмичастной эмблемой – колыхалось в вышине, на уровне недавно обустроенного храма. На другом краю Разлома отряд стражников вел к тюрьме очередную колонну тимзинских детей – маленьких, с коричневыми чешуйками. Даже с середины моста Клара разглядела изможденные тела, заплетающиеся ноги, остановившийся взгляд. Пленники, для которых Гедер и готовил тюрьмы. Клара на миг прикрыла глаза.

Вокруг столько причин горевать. И как много еще будет утрат. Один из стражников отпустил ругательство, другой захохотал. Слуги Рассеченного Престола, куда ни взгляни.

Хотелось винить во всем одного Гедера Паллиако, чьи пороки, как заразная болезнь, расползаются по городу, по стране, по всему миру. Клара даже верила, что это правда. Однако солдат, которые отрывали тимзинских детей от семей, никто не принуждал силой. Придворных дам никто не обязывал носить черный кожаный плащ. Все они поступали так лишь потому, что им проще было не метаться в выборе между верноподданничеством и совестью. Паллиако – только повод, и сама Клара служила примером того, что выбор есть у каждого. Интересно, сколько еще на свете таких же «верных предателей», как она, мыслящих сходно с ней? И как их найти, не подвергая себя чрезмерному риску? Она вдруг поняла, что думает уже не о Доусоне.

Собравшись с духом, Клара изобразила приятную улыбку и зашагала прочь. На мост она приходила как на могилу мужа, и при мысли о том, что ее уже не будет сюда тянуть, чувствовала пустоту в сердце.

Винсен, дожидавшийся ее у начала моста, с улыбкой кивнул. Кроме бледности, не вполне сошедшей с лица, единственным следом от почти смертельного ранения оставался серебристо-переливчатый шрам на боку – плод вмешательства ведуна, который с помощью то ли ангелов или духов, то ли драконьих ухищрений заставил края страшной раны сомкнуться. Рубец Клара видела в те дни, когда выхаживала ослабшего Винсена. Теперь он прятался под рубашкой.

Клара взяла егеря под руку. Привычное движение казалось теперь иным – скорее всего, потому, что Винсен держался осторожнее. Однако Кларе нравилось считать, что и она тоже изменилась.

– Все в порядке, миледи? – спросил егерь.

По официальному тону Клара поняла, что ответ Винсену уже известен, и этот ответ – «нет».

– Я тут подумала, Винсен, – начала Клара.

– И о чем же?

– Написание писем – отличный способ собраться с мыслями. Однако мне кажется, что настало время для большего.