Беженцы из Инентайев, поначалу редкие, потянулись в Суддапал сразу после падения Нуса. Сперва явились привычные к странствиям – не имеющие занятий или связанные с разъездами по работе. Ехали кто к родне, способной их приютить, кто просто наудачу. Все рассчитывали здесь устроиться, кое-кто обращался в Медеанский банк за деньгами для открытия нового дела. Китрин не отходила от Исадау – обе магистры выслушивали новоприбывших и обсуждали, чей запрос уважить, а чей отклонить. Женщина, обратившаяся за ссудой ради вступления в гильдию красильщиков, много лет трудилась в Инентайях: она почти наверняка найдет работу и расплатится с банком. Три парня, желающие купить лодку, всю жизнь прожили в сухопутном городе, и уважить их просьбу – значит выбросить деньги на ветер. Китрин училась правилам торговых палат: когда можно вступить в чужое обсуждение, а когда это будет считаться невежливым; как набавлять цену на контракт конкурента ради снижения его прибыли и как создавать с ним временное партнерство ради ее повышения. Мало-помалу она постигала многосоставную структуру города, как музыкант разучивает песню, сочиненную на чужеземный лад.

Лето продолжалось, беженцы все прибывали, но их поток изменился. Теперь ехали целыми семьями, загрузив в повозки нажитое за всю жизнь имущество. Не проходило недели, чтобы магистра Исадау не пригласила в усадьбу очередное многочисленное семейство, которое не поместилось бы в доме поменьше. Рассказы новоприбывших повторялись: война в Саракале слишком опасна, а в семье есть или ребенок, или старая мать, или больной родственник, кому не пережить осаду. Мужчины боевого возраста оставались на месте, готовые защищать свой город и страну, но далеко не все. Семья магистры Исадау не жалела еды и сажала гостей за свой стол; все пятиградие Суддапала, будто следуя такому примеру, распахнуло объятия и прижало саракальских беженцев к своей широкой груди. Китрин, глядя на это, отлично понимала, что такая щедрость – недобрый признак.

Вся история человечества свидетельствовала: города привечают беженцев только в том случае, когда рассчитывают на выгоду. Суддапал принимал всех – или почти всех – жителей Инентайев. Стало быть, новоприбывшие, даже самые бедные, представляют собой некую ценность. Объяснилось это просто: присутствие беженцев создавало иллюзию, будто Суддапалу ничего не грозит, и горожан это ободряло и даже почти опьяняло – они ведь знали, что на деле все не так.

Эта иллюзия безопасности, какой бы мощной и яркой она ни была, со временем неминуемо рассеется. Появится один-другой пессимист, затем их станет больше, мало-помалу тревога охватит весь город. И тогда придет пора аккредитивов. Эти тщательно зашифрованные банковские документы можно приобрести за что угодно – за монеты, ткани, пряности, сталь – и, предъявив в любом филиале Медеанского банка, получить девять десятых от уплаченной суммы. Легкие, удобные в перевозке, совершенно бесполезные для любого лица, кроме названного в документе, эти бумаги будут идеальным средством для всякого, кто поймет, что Суддапал перестал быть надежным прибежищем и что ехать надо не сюда, а отсюда. Впрочем, спрос на аккредитивы еще не возник. Это случится позже.

После целого дня, проведенного в торговых палатах, Китрин отправлялась с магистрой Исадау на прогулки по городу. Шли на широкую городскую лужайку, где из палаток и повозок беженцев составился чуть ли не целый город, или спускались к внушительным причалам с кораблями, пришедшими от дальних берегов Внутреннего моря и готовыми двинуться в обратный путь. Исадау показывала Китрин городские диковины, известные не всем: и травяной рынок в третьем городе, где аж три улицы заставлены столами с живыми растениями и в воздухе веет запах земли, и старого ведуна-тралгута, превращающего воду и ягоды в сладкий напиток со льдом, и пещеру на самой окраине, где утопленцы под морскими волнами соорудили огромную загадочную скульптуру из останков кораблей. На прогулках говорили о заключенных днем сделках, об истории банка, о вещах более обыденных – семье, детстве, еде, кофе, о желаниях мужчин и женщин, о книгах. Китрин старалась преодолеть свою замкнутость, чувствуя, что Исадау не прочь дать ей нечто очень нужное – нечто такое, чего Китрин внутренне не хватало. Может, знание о том, как стать той женщиной, за которую Китрин себя выдает… Исадау всегда внимательно прислушивалась к ее словам и старалась давать ясные ответы.

И все же у Китрин оставалось чувство, что половину времени они друг друга не понимают. Исадау – тимзинка, проведшая всю жизнь не только среди людей своей расы, но и в своей семье. Китрин – сирота-полукровка, у которой среди цинн нет даже близких друзей, не то что матери или сестры. Однако Китрин стремилась к пониманию, и Исадау тоже. Поэтому в один из дней, когда магистра Исадау вместе с Китрин покинула торговые палаты раньше обычного и направилась прямиком в усадьбу, Китрин поняла: что-то случилось. И даже поняла, что именно.

– Аккредитивов сегодня продали больше обычного, – сказала она.

– Похоже на то, – подтвердила Исадау.

– Кажется, появился спрос на них.

– Пока рано такое утверждать.

Китрин нахмурилась. Исадау шла энергично, широкими шагами; спутница с трудом за ней успевала. Пересекая широкую травянистую площадь с черным каменным шпилем в середине, воздвигнутым в память очередного деятеля или события, Китрин едва удержалась от соблазна подергать Исадау за рукав, как ребенок в попытке привлечь к себе внимание.

– Для нынешнего времени года это нетипично, – напомнила она. – Я просматривала банковские книги. Активнее всего аккредитивы продаются осенью и ранней весной, причем не больше десяти-пятнадцати за сезон. А мы только за сегодня продали пять.

– Да, – кивнула Исадау, сворачивая за угол; при виде знакомых очертаний усадьбы ее шаг ускорился.

Впереди Йерин и Салан – брат и племянник Исадау – подковывали коня. Слов из-за дальности было не разобрать, однако позы говорили сами за себя: Йерин, чуть отвернувшись от коня, что-то говорил сыну, Салан с серьезным лицом, расправив плечи, стоял рядом. Извечная картина «отец и сын». Исадау замедлила шаг, и Китрин наконец поравнялась с ней. Старшая магистра даже не запыхалась. Ее глаза были устремлены на мужчин, на губах застыла спокойная и довольная улыбка. Китрин на миг даже растерялась, как вдруг заметила на лице Исадау слезу, которую та немедленно смахнула.

– Как по-вашему, Китрин, – спросила она, – пригодится ли банку Порте-Оливы лишний капитал от нас?

– Мне кажется, там ему порадуются, раз филиалу придется выплачивать средства по выдаваемым нами аккредитивам.

Исадау все с той же улыбкой повернулась к Китрин и кивнула:

– Значит, этим и займемся.

Когда антейцы шли завоевывать Ванайи, Китрин была в городе. Тогдашние ощущения и походили на нынешние, и отличались от них.

Она помнила, что мало кто, кроме нее, боялся подступающей битвы. Все считали войну временным неудобством, покорно готовились к антейскому владычеству и думали, что при замене ванайского герцога антейским королем налоги останутся налогами, а пиво – пивом, так что печалиться особо не о чем. Даже магистр Иманиэль больше пытался спасти от герцога богатства банка, чем спастись самому. И погиб. Как и все ванайцы, которых сожгли вместе с городом.

Суддапал, в отличие от Ванайев, осознавал опасность. Страх веял в торговых палатах и на улицах, в кофейнях и на пристанях. Горожане, затаив дыхание, ждали очередных беженцев из Инентайев с их вестями об осаде и готовы были кидаться на любые крохи сведений, как стервятник на свежий труп. Слухи разбегались по городу, словно рябь по озеру. В харчевнях споры о том, сдастся Саракал или нет, сменялись спорами насчет «когда», а споры о причинах, по которым Антея нипочем не вторгнется в Элассу, – спорами о том, вторгнется или нет. Самые богатые, не боящиеся затрат, и самые неимущие, которым все равно где бедствовать, оставляли город первыми – некоторые на кораблях, остальные пешком. Правитель города и члены совета разъехались по поместьям – они делали вид, будто продолжают совещаться, однако на их возвращение никто не надеялся. Склады и хранилища в усадьбе магистры Исадау заполнялись серебром и золотом, табаком и пряностями, шелком, каменьями и редкими книгами, а в кабинете магистры то и дело выдавались новые аккредитивы, написанные банковским шифром и сшитые по краям нитью с узлами такими же уникальными, как личная подпись.

Китрин смотрела на все с ужасом и странным облегчением. По крайней мере, не одну ее снедало беспокойство. По крайней мере, Суддапал не питал иллюзий.

Деятельность банка тоже мало-помалу изменилась. Вкладчики приходили забирать свои ценности – чаще наведываясь по вечерам в усадьбу, а не днем в торговые палаты. Эти средства тоже предпочитали брать аккредитивами, а не монетами, хотя и деньги шли в ход. Исадау со своей стороны взялась перекупать долги. Случись харчевне задолжать пивоварам трехмесячную плату за пиво, Исадау немедленно выплачивала половинную цену: если харчевня потом отдаст долг, то банк останется в крупном барыше, а если харчевня сгорит и владельцы с работниками погибнут от антейских клинков, деньги будут потеряны. Китрин, когда-то изнемогавшая от чрезмерной деловой осторожности своего нотариуса, Пыкк Устерхолл, теперь наблюдала, как магистра Исадау скупает все, что попадается под руку в обреченном городе, и от рискованности таких действий замирало дыхание и кружилась голова. Китрин видела за этим оптимизм, зиждущийся на серебряных монетах и бумажных контрактах. Знак того, что Суддапал может измениться, но никогда не погибнет, что сделки, заключаемые сейчас перед лицом опасности, не бессмысленны. Перед ней открывалось банковское дело как выражение патриотизма и, может быть, даже веры.

При этом Китрин замечала и новые записи в банковских книгах. Выплаты и расходы, помеченные личной подписью Исадау. Деньги, без надежды на возмещение выданные втихомолку людям, чьи имена нигде не указаны. Пособия для слабых и беззащитных, позволяющие им уехать из города раньше, чем разразится буря. Начало целой сети кораблей, ферм, заведений, складов, которая способна выжить даже после прихода антейской армии и дать огромному множеству людей, не имевших времени или возможности покинуть город, надежду на отъезд. Город, а с ним и банк, становился местом, где сплетались надежда, отчаяние и тщательно просчитанные риски.

Однажды поздней ночью, когда Китрин сидела в своей комнате над банковскими книгами, прослеживая создаваемые магистрой Исадау связи, в дверь поскреблись так тихо и осторожно, что она сперва подумала, будто почудилось. Шелест переворачиваемой страницы и тот громче. Однако звук повторился.

– Кто там? – спросила Китрин, почти ожидая, что за порогом никого не окажется.

Однако щеколда приподнялась, дверь открылась.

Четко вырисовываясь в дверном проеме, стоял Жук, сжимая в руке кожаную кепку. Чешуйки, бывшие светло-коричневыми при его поступлении в банк, с тех пор потемнели от возраста и летнего солнца. Теперь тимзин выглядел старше и стройнее.

– Магистра, – кивнул он. – Я хотел… То есть надеялся, что у вас найдется минутка.

Китрин прикрыла банковскую книгу, заложив страницу пальцем. Жук переступил порог и закрыл дверь за спиной, прозрачные внутренние веки быстро, как птичьи крылья, открылись и закрылись. Руки со сжатыми кулаками он держал по бокам. Китрин хотелось назвать его по имени, чтобы подбодрить, однако имя не вспоминалось – Харвер? Хамил?.. В голове застряла лишь кличка.

– Что случилось? – спросила Китрин, стараясь, чтобы голос звучал умиротворяюще, как у магистры Исадау.

– Магистра, может, вы пособите устроить встречу с Меридой Адданос? Для меня. Со мной.

Пока Китрин соображала, парень исходил беспокойством. Имя казалось знакомым, но она не помнила, где его прочитала. Нет! Не прочитала. Услышала. Вроде не из вкладчиков банка… Жук кашлянул.

– Двоюродная сестра магистры Исадау, – напомнил он. – Мерида. Маха – ее дочь.

– А! – выдохнула Китрин и через миг добавила: – Вот оно что.

– Я могу уйти со службы, если скажете.

Китрин убрала палец; страницы банковской книги соединились, как струи воды. Приложив руку ко лбу, Китрин пыталась собраться с мыслями. Жук не числился среди тех немногих, кто знал ее прошлое и сопутствующие тайны. Наверняка считал ее намного более старшей, чем на самом деле, и, скорее всего, более опытной. Это он зря.

– Насколько… э-э-э… насколько все серьезно?

– Понадобится священнослужитель, – ответил Жук. – И венчальная чаша.

– А! Вот как.

– Я виноват, магистра Китрин, страшно перед вами виноват. – Голос Жука дрожал. – Я знаю, что завести роман с членом семьи – значит предать ваше доверие. Я нарушил свой долг. И я могу только надеяться, что вы… что вы сможете…

– Помолчи. Дай подумать.

Нужно будет сначала поговорить с Исадау. Потом с Ярдемом. Интересно, как эти двое воспримут такую весть? Разумеется, это не первый в истории раз, когда юная девица и профессиональный боец вдруг обнаруживают, что у них завелся некто третий. Китрин на миг задумалась о тех случаях, когда ей повезло не забеременеть, и содрогнулась.

– Дай мне день-другой, я попробую навести мосты, – наконец высказалась она. – Сделаю что смогу.

– Спасибо, – кивнул Жук и повернулся, чтобы уйти.

– Стой, Жу… Стой. Погоди.

Парень замер. Китрин собралась с мыслями.

– Мы с Исадау, по-видимому, будем перемещать часть капитала отсюда в Порте-Оливу. На корабле будет надежная охрана, конечно, и мне понадобится кто-нибудь из моего филиала – для присмотра. Следить, чтобы ничего не пропало между этим берегом и тем.

– Магистра?..

– Тогда вы с Махой сможете уехать из Суддапала. – Китрин увидела, как на лице парня мелькнула надежда, тут же сменившаяся стыдом, и поняла, какие мысли его обуревают. – Мне все равно пришлось бы отрядить на корабль или тебя, или Энен. Ты просто облегчил мне выбор.

– Слушаюсь, магистра.

За тимзином тихо закрылась дверь, и Китрин опустила отяжелевшую голову на стол. Ее личный охранник сделал ребенка родственнице магистры Исадау. Очаровательное деяние. А под сенью беды, накрывающей сейчас их всех, еще и неудивительное. Китрин набросила плащ и вышла в коридор. Вокруг было малолюднее, чем она привыкла. Откуда-то слышалась музыка, но слишком уж издалека, да и мелодия, против обыкновения, не имела в себе ни яркости, ни танцевальной живости. Внутренности привычно сжались в комок – теперь либо напиваться, пока не уснешь, либо маяться без сна до самого утра. Ни то ни другое Китрин не соблазняло, однако ничего иного не оставалось.

Ярдем сидел в одиночестве у сторожевого костра, языки пламени освещали затылок и плясали отблесками на серьгах, вдетых в стоячие уши. Лицом к огню он никогда не садился. Китрин опустилась рядом, зажав ладони между коленями.

– Магистра.

– Ярдем.

На другой стороне дороги кто-то затянул на скрипке траурный мотив, следом полились жалобные звуки органа. Ярдем подал Китрин бурдюк, она хлебнула вина и вытерла рот рукавом. Бодрящая жидкость согрела горло, не притупив способности думать. Китрин вгляделась в ночной город, пытаясь представить себе, как видит Ярдем здания и улицы, фонари и закоулки Суддапала. Стен нет. Улицы широкие, трудно перегородить. На городской лужайке разместится хоть целая армия. За века Суддапал раскинулся вширь, обогатился за счет морской торговли, сделался благополучнее Кешета, вступил в партнерство с Вольноградьем и Пу’том. И при этом остался совершенно незащищенным. Даже если имперская армия доберется сюда полумертвой от усталости и жажды, Суддапал все равно падет.

И Китрин никак этого не остановит. Даже посулить надежду она не в силах. Интересно, когда придет срок, уедет ли магистра Исадау? Или погибнет вместе с городом, как капитан тонущего корабля? А сама Китрин надолго ли останется наблюдать за происходящим или вернется в Порте-Оливу? Вот и пришло время для таких вопросов…

– Маловато радости, магистра.

– Вокруг или во мне?

– Вокруг, но другое тоже верно. Я нынче утром перекинулся словом с Каролем Даннианом. Говорит, Киария готовится к обороне. Старая твердыня. Толстые стены, глубокие тоннели.

– Весь Суддапал сможет там укрыться?

– Нет.

– А половина?

– Нет.

– Один из троих?

– Двое из десяти.

– То есть Суддапал сдастся вместе с большинством населения.

– Да.

– Исадау налаживает пути, чтобы тайно вывозить людей после падения города. Она мне не говорила, но сама занята этим.

– Смело.

– Безнадежно.

– И это тоже, – согласился Ярдем. – Однако здесь ее народ. Ее семья. Добрая треть людей в Суддапале – ее родня, если взглянуть как надо. А ради семьи люди много на что идут.

– Мне такое знать неоткуда.

– Семья – это не только кровное родство, – проговорил Ярдем. – Капитан ради тебя тоже на многое пошел бы.

– Придется поверить тебе на слово.

Ярдем вздохнул и отхлебнул вина. Китрин закрыла глаза.

– Ярдем…

– Что?

– Как зовут Жука? Забыла.

– Халвилл.

– Халвилл переспал с племянницей магистры, и девчонка теперь беременна.

– Плохо дело, – бросил Ярдем и, не удержавшись, хохотнул.

Китрин обнаружила, что тоже улыбается.

Некоторое время в темноте разносился их смех.