В доме кто-то кричал. Клара, не успев толком проснуться, вскочила с постели и в тревоге обернула вокруг себя тонкое летнее одеяло. Крик не смолкал, лишь едва прерывался на вздох. То ли женщина, то ли ребенок. Первая мысль – опять кто-то из горничных наткнулся на охотничьих псов Доусона. Впрочем, этого быть не могло: Доусон погиб, а собак отправили в Остерлингские Урочища или выпустили на улицу. Где-то рядом стукнула дверь – то ли открылась, то ли закрылась. По коридору простучали шаги. Клара, отбросив одеяло, схватила с прикроватного столика оловянный подсвечник и, сжав в кулаке, занесла как дубинку. Стряхнув с себя остатки сна, она приготовилась встретить опасность, откуда бы та ни исходила.

Из-за двери донесся мужской голос. Винсен Коу.

– Миледи!

– Винсен, что случилось?

– Оставайтесь на месте. Заприте дверь. Я за вами вернусь.

– Кто там кричит? Что происходит?

Егерь не ответил. Звук его шагов донесся из дальней части коридора, затем с ведущей вниз грубой лестницы и потерялся за визгом. Клара замерла в темноте, не зная, что делать. Сквозь окно пробивался слабый лунный свет, вместе с застоялым дневным теплом в комнате царила гробовая духота. Клара отставила подсвечник и шагнула к двери. Шершавая доска, служившая засовом, лежала в скобах, но Клара вдобавок положила на нее руки, словно так защита будет надежнее. Визг на мгновение стих, послышались мужские окрики. Каждый звук заставлял Клару вздрогнуть, каждый миг тишины – замереть в напряжении. Этажом ниже прогромыхали по полу шаги, и мужской голос выкрикнул что-то вроде победного клича без слов. Мужской голос, которого она не знала.

Клара сама удивилась нахлынувшей ярости. Самым здравым, оправданным и ожидаемым от нее действием было бы сидеть на месте, сжавшись в духоте и полумраке и надеясь на то, что беда пройдет мимо. В прежней жизни она, скорее всего, так и поступила бы. Теперь же, подняв обеими руками засов, она бросила его на пол и схватила подсвечник, обещая себе, что впредь – если доживет до утра – будет держать в спальне какое-нибудь оружие. Дубинку, например.

Вновь раздались женские крики, на этот раз членораздельные – проклятия и угрозы. Клара, вздернув подбородок, направилась к передней комнате гостиницы. Судя по звяканью металла о металл, поединок на мечах был в самом разгаре, однако она и не подумала останавливаться. Спускаясь по лестнице, вновь услышала женский визг – в кухне кричала Абата Коу, хозяйка постоялого двора и родственница Винсена. Клара бросилась туда.

При красноватом свете открытой печи виднелись фигуры двух парней из первокровных – тощих, с жидкими бороденками, едва прикрывающими голую шею. Они держали кричащую Абату, не давая ей подняться с колен. Широкоплечий куртадам постарше, чья шкура в печном свете отливала красным, кидал в полотняный мешок мясные окорока. Четвертый, тоже из первокровных, коленями прижимал к полу лежащего вниз лицом Винсена. Меч Винсена он держал в руке.

– Что все это значит?! – спросила Клара тоном, приберегаемым для устрашения прислуги.

Словно подчеркивая последнее слово, она обрушила подсвечник на голову коленопреклоненного бандита со всей силой, какую только позволяла теснота. Оловянный подсвечник больно вывернул ей пальцы, бандит, взвыв, прижал ладонь к уху – и разразился хаос.

Один из парней отпустил Абату и двинулся к Кларе, вытаскивая зловещего вида кривой кинжал. Винсен, получив свободу, кинулся вперед и схватил меч. Абата с криком извивалась в попытке высвободить зажатую вторым парнем руку.

Тот, что с кинжалом, скользнул вперед, держа клинок наизготовку, и Клара запустила подсвечником ему в голову. Удар пришелся в висок, но не произвел видимого эффекта, и праведное негодование Клары тотчас испарилось. Она попятилась назад, в коридор, вытянув руки перед собой. «Лучше пусть отрежет сначала пальцы, а уж потом прикончит», – пронеслась нелепая мысль. Парень сделал обманное движение вправо, затем влево, посреди сумрака блеснули в ухмылке зубы.

– Оссит! Сзади! – взревел куртадам, и парень с кинжалом обернулся: на него уже летела из кухни Абата Коу, лицо которой превратилось в маску ярости.

Клара схватила парня за запястье и потянула руку к себе, чтобы клинок не вонзился Абате в живот. Парень оказался на удивление сильным, и Кларе пришлось тянуть изо всех сил, пока Абата с визгом и проклятиями пыталась его хлестать.

Кто-то налетел на Клару сбоку и толкнул ее на стену, так что она, споткнувшись, отпустила запястье парня. Лезвие впилось ей в предплечье. Клару захлестнуло резкой болью, она зажала рану другой рукой; под пальцами сочилась липкая кровь. Вокруг теснились мужские тела, она приготовилась к следующему удару – но его не последовало.

Грабители пронеслись мимо нее – впереди куртадам с тяжелым мешком на спине, следом его первокровные дружки, ухмыляющиеся, с клинками в руках. Абата, стоя на четвереньках в дверном проеме кухни, хрипло выкрикивала угрозы и ругательства. Уличная дверь распахнулась и сразу захлопнулась за бандитами. Кто-то из них уже на улице разразился победным кличем. Один из первокровных. Из людей одной расы с Кларой. Такой же природы, как она.

– Еда! – горько взвыла Абата. – Еду забрали! Все, что было на неделю вперед. Чем мне всех кормить?

– Вы как? Что-нибудь болит? – спросила Клара, опускаясь перед ней на корточки и по-прежнему держа ладонь на ране.

Если зажимать порез рукой, то можно не увидеть, глубок ли он. Лучше уж сначала позаботиться об Абате.

– Болит? – переспросила Абата, будто это слово, когда-то слышанное, она ни разу в жизни не произносила. – Еду забрали!

– Винсен! – окликнула егеря Клара. – Вы целы?

Ответа не было. У Клары сжалось сердце, боль в руке мигом стихла. Клара вскочила и, как ей показалось, по воздуху перенеслась в разгромленную кухню. Скамья рядом со столом валялась на боку, на темных деревянных половицах виднелись бледные точки сушеной фасоли. Винсен сидел, прислонясь спиной к шкафу, с мечом в руке. Под взглядом Клары его грудь поднялась раз, потом другой. Глаза его с трудом сфокусировались, он нахмурился.

– Вас ранило, – проговорил он.

– Винсен! – выдохнула Клара, опускаясь на колени рядом с ним.

За спиной, у порога, стояла Абата.

– Вы как? Идти можете?

Винсен поднял левую руку, будто хотел почесать нос. На пальцах темнела загустевшая кровь. Клара ахнула, сама того не заметив.

– Вряд ли, миледи, – выдавил он и затем шепнул: – Проклятье…

Абата, вцепившись рукой в плечо Клары, потянула ее назад и поставила на ноги.

Винсен не должен умереть! Это немыслимо. Такой молодой, цветущий, и врагов у него нет. И он ведь ее любит, и она – да простит ей Бог – тоже его любит, и он попросту не может, не должен умереть из-за каких-то окороков!

Дыхание Клары сделалось прерывистым, мир перед глазами сжался. Абата что-то ей втолковывала, тряся за плечо. Клара попыталась привести себя в чувство, но сознание возвращалось медленно и с трудом.

– Три улицы на восток, потом две на север! – уже не в первый раз выпалила Абата.

– Три на восток, – повторила за ней Клара. – Две на север.

– Приземистый дом. Зеленый с красной крышей.

– Три на восток, две на север. Зеленый с красной крышей.

– Ведуна зовут Хобан.

Клара кивнула. Конечно же. Ведун. Нужен ведун. Сходить и позвать.

– Три на восток, две на север. Зеленый с красным. Оссит.

– Не Оссит. Хобан.

– Хобан, – повторила Клара. – Я скоро. Не дайте ему умереть без меня.

– Погодите! – остановила ее Абата, скидывая с себя домашнее платье и протягивая его Кларе. – Возьмите. Вы не одеты.

Клара оглядела себя. Ночная сорочка порвана и с одной стороны пропиталась кровью. Что за зрелище – баронесса Каллиам, полуголая и в крови, бегает по ночным улицам. И ведь она ни секунды не задумалась бы.

Уличный воздух холодил кожу, корявые камни впивались в босые подошвы. Лунный полудиск мелькал между крышами, следуя за бегущей Кларой. Третья улица к востоку, затем свернуть влево, в узкий проулок, воняющий нечистотами и загнившей кровью. Клара опасалась, что во тьме не различит цветов, однако зеленый оказался ярко-изумрудным, как молодая трава, а красный – почти багряным: не ошибешься даже при лунном свете. Клара взлетела на единственную ступеньку и забарабанила в дверь, и не прекращала до тех пор, пока на пороге не показался первокровный – огромный, с седеющей бородой до пояса и странными татуировками на руках. Речь его выдавала уроженца то ли Столлборна, то ли еще более дальних западных городов. Кларе пришлось дважды повторить, что помощь нужна не ей самой, и после он не медлил.

Абата успела уложить Винсена на кухонный стол, как приготовленное к погребению тело. Его кожа казалась восковой, тут и там виднелась кровь. Глаза закрыты, рот сжат, на лице выражение боли и решимости. Самый страшный удар пришелся в бок, чуть ниже ребер: кожа там болтается лоскутом, обнажив внутренности.

Ведун, склонившись, положил ладони на рану, закрыл глаза и принялся шептать молитвы и заклинания, которые, как казалось Кларе, отдавались эхом в пространствах более крупных, чем кухня постоялого двора.

Убедившись, что битва стихла, стали выглядывать из дверей и другие обитатели. Девушка-южничка, которая всегда трапезничала в одиночестве. Мастеровые из первокровных, только что приехавшие в Кемниполь с севера и снявшие одну комнату на двоих. Все осторожно держались в тени, привлеченные кровью, как мухи. Ледяной взгляд Абаты не давал им подойти ближе, а Клара на них даже не смотрела. Рана на руке вновь стала болеть, на нее она тоже не обращала внимания.

Вдруг из уст Винсена вырвался вой, свет полился изо рта, из носа, из всех порезов на коже. Спина выгнулась, стола теперь касались лишь макушка и пальцы ног. Клара закричала в смятении, однако все схлынуло так же внезапно, как возникло. Ведун тяжело опустился на скамью. Страшная рана в боку Винсена не исчезла, однако теперь вместо крови из нее сочилась полупрозрачная, молочного цвета жидкость. В кухне запахло луком.

– Выживет, – заявил ведун. – Некоторое время будет слаб, но эта рана его не убьет.

– Спасибо, – выдохнула Клара. Глаза затуманило влагой. – Примите мою благодарность.

– А теперь давайте займемся вашей раной.

Клара взглянула на руку. К запястью по-прежнему стекала алая кровь. Стоило Кларе пошевелиться, как мышцы под кожей напряглись и дернулись. Закружилась голова.

– Если можно, – проговорила она. – Вы очень добры.

При первых рассветных лучах Абата отсчитала ведуну монеты. Пришли другие жильцы, и Абата, выбрав троих посильнее, велела отнести Винсена в его комнату, а сама занялась приготовлением чего-нибудь съедобного из того, что уцелело в разгромленной кухне. Клара, тоже поднявшаяся в комнату Винсена, дождалась ухода посторонних и долго смотрела на спящего егеря. На то, как умиротворенно поднимается и опадает при каждом вздохе грудная клетка. На спокойное лицо. Рука Клары в том месте, где ведун словами и травами сомкнул края раны, немного чесалась, и Клара машинально поглаживала кожу.

Такой молодой, и все же старше, чем ее младший сын. Старше, чем была она сама, когда вышла замуж за Доусона и стала баронессой Остерлингских Урочищ. У него рубцы по всему телу – он ведь егерь, охотник. А теперь и новые шрамы. Клара вспомнила тот полупоцелуй, на который он однажды решился, и прикосновение его грубоватой щетины. И его мягкие губы. Она ненадолго дала волю слезам, хотя и не чувствовала никакого горя. Усталость и облегчение после налета грабителей – чем не оправдание для слезинки-другой…

Шаги Абаты Клара услышала задолго до ее появления. Хозяйка гостиницы, уже успевшая одеться, принесла ей резную деревянную миску с пшеничной кашей – сладкой, густой и умиротворяющей.

– Как он? – спросила Абата, кивнув на Винсена, простертого на кровати.

– Наверное, все благополучно. Не знаю.

Абата кивнула и опустила взгляд. Ее губы шевелились, будто она готовилась что-то высказать. Наконец с каменным лицом подняла глаза:

– Это ведь ваша вина.

Если бы из ее рта выскользнула змея, Клара удивилась бы меньше.

– Простите, что? – переспросила она. – Останься я в своей комнате, вас бы обоих…

– Говорила я ему: пора уезжать, – не умолкала Абата. – Говорила: еды будет мало, народ отчается и станет пакостничать. Говорила: уедем из города. Закроем постоялый двор – и пропади он пропадом. На ферме работы нам хватит. И Винсен бы уехал, кабы не вы с вашими письмами – не знаю, что вы там сочиняете.

Клара сжала губы. На нее нахлынуло все разом – она и винила себя за то, что подвергает Винсена опасности, и злилась, что он рассказал Абате о письмах, и обижалась, что на нее взваливают вину за грабеж. Слова не шли на язык.

Абата, выждав минуту, пожала плечами.

– Винсен взрослый человек, сам за себя решает, – сказала она наконец. – И я тоже. Он мне родня: пока ему нужна моя помощь, я его не брошу. Но когда он умрет, я в тот же день выставлю вас за дверь, миледи, потому что мне вконец опостылела эта ваша хваленая столица.

Под конец голос Абаты дрогнул. Еще бы – в собственном доме пережить нападение молодцов с ножами. Быть загнанной в угол и беспомощно смотреть, как растаскивают твои припасы. Видеть, как почти до смерти забивают твоего родственника.

Но все это зло – от тех семян, что посеяны Гедером Паллиако. Против этого-то зла и взялась действовать Клара доступными ей способами.

Забыть об этом было бы немилосердно, и она не забудет.

– Понимаю, – кивнула она.

– Уж не знаю, чем вы тут вообще заняты.

– Понимаю, – повторила Клара. – Благодарю вас.

Солнце в тот день горело жарко. Клара надела серое платье строгого силуэта – не самое красивое, зато придающее ей властный вид без лишней важности. И пусть никто не спешил разделить ее мнение о платье, оно поможет сыграть сегодня нужную роль.

Оставив Винсена спящим, Клара вышла на улицу. Вслед несся запах вареной чечевицы – единственного оставшегося блюда: все мясо забрали, и еда на постоялом дворе некоторое время будет однообразной. Невелика цена.

Клара шагала к югу с приятной улыбкой на губах, кивая при виде всякого знакомого лица. Она принуждала себя держаться так, будто она имеет полное право ходить где пожелает, – и пусть город думает, что и вправду ей принадлежит.

Она наметила четверых знакомцев, которых нужно навестить, хотя и не знала, сумеют ли они помочь. Выяснить это можно только на деле.

Третий дом нашла в закоулке у западной городской стены. На тусклой, грязной улочке носились взапуски с десяток детей, как любая ребятня в любом месте мира. Даже под сенью зла.

«Уж не знаю, чем вы тут вообще заняты», – всплыли в памяти слова Абаты.

Клара подступила к двери – тонкой доске на кожаных петлях, тронутых гнилью. Энергично постучав костяшками пальцев, расправила плечи. Внутри кто-то завозился, кряхтя. Загремел в скобах засов, дверь отворилась. Стоящий в сумраке мужчина при виде Клары изумленно заморгал, словно разглядев дракона или грифона. С баронессами он явно не привык иметь дело. Даже с бывшими.

– Добрый день. Я Клара. А вы, должно быть, Михал?

– Да, – подтвердил мужчина и чуть погодя отвесил поклон, будто только что вспомнил.

– Я знакома с вашей матушкой. С вами мы, кажется, не встречались.

– Она… э-э-э… о вас рассказывает. При случае. Миледи.

Клара улыбнулась. Молодые люди всегда так теряются – словно видят в ней существо из древних легенд. Все, кроме Винсена.

– Надеюсь, свадьба вашей сестры прошла благополучно?

– Очень даже, миледи, – ответил Михал, от души почесываясь и не вспоминая о приличиях. – Платьице вы ей подарили – глаз не оторвать.

– Рада, что наряд пригодился. Можно мне войти?

Михал переменился в лице и смущенно кинул взгляд за плечо.

– У меня трое сыновей, – успокоила его Клара. – Я видала всякое.

– Ну, как скажете. Правда видали?

Жилище оказалось крошечным, жалким, душным и малоприятным. Клара опустилась на табурет и скрестила ноги в щиколотках, словно на приеме в самой великолепной гостиной Кингшпиля.

– Я пришла спросить, Михал, не соблаговолите ли вы оказать мне услугу.

– А! Само собой. Наверное, – кивнул Михал.

Клара вынула трубку и, набив ее табаком, повела бровями в сторону свечи. Михал поднес огонь. Табак оказался приятным на вкус; с дымом в комнате пахло куда лучше, чем без него. Клара, держа трубку в руке, слегка постукивала черенком по зубам.

– Я ищу одного парня, – сказала она наконец. – Из первокровных. Похоже, он считает себя очень крутым. Водится с куртадамом средних лет. Среди своих зовется Оссит.