Живя в большой семье, Китрин столкнулась со множеством новых мелочей. Соблюдение личного пространства здесь было скорее вопросом вежливости и этикета, и Китрин пришлось к этому приноравливаться. Эпизоды чужих жизней, мелькающие перед глазами тут и там, были такой же неотъемлемой частью здешних галерей, как свежий тростник на полу. Случись магистре Исадау и Махе, ее двоюродной племяннице, беседовать в этот раз о семье, о политике или даже о финансах и управлении банком, Китрин не стала бы подслушивать. Однако в широкой, освещенной утренним солнцем галерее из полированного гранита она, уловив голоса магистры и девочки, различила слова «любовь» и «переспать». Поход на кухню сразу показался не очень-то срочным. От любопытства обострился слух и смягчились шаги, Китрин приблизилась к банковским помещениям.

– И это тоже, – произнесла магистра. – Но не только.

– Но если действительно любишь, то ведь все оправдано? Даже если от этого будет ребенок?

Маха говорила убежденно, однако в голосе не было протеста. Она не спорила, а провозглашала свою точку зрения. Уточняла факты.

– Я любила многих, очень многих, – тихо, с горечью засмеялась магистра Исадау. – И каждый раз это слово обозначало нечто иное. Любовь прекрасна, но она ничего не извиняет, не превращает глупое решение в мудрое. Все способны любить. Дураки. Убийцы. Взять любое злодеяние – и всегда найдется тот, кто бросится его оправдывать любовью или тем, что назовет любовью. Любовью можно прикрываться ради чего угодно.

Повисла пауза, и вновь зазвучал голос девочки:

– Не понимаю. Что это значит?

Внутри Китрин поднялась теплая волна благодарности за такой вопрос. Она тоже не поняла слов магистры.

– Любовь – это слово для разных чувств, – ответила Исадау мягко, почти вкрадчиво: таким голосом приручают животное или пытаются выманить его из-под стола. – Ты любишь своего отца не так, как этого парня. Любишь братьев. Любишь девочку, с которой спишь в одной комнате. Миан? Вот, любишь Миан. Ведь так?

– Да, – ответила Маха, словно признавая неправоту перед судьей.

– Кто-то любит свою страну или своих богов. Свое видение мира. Но поскольку это слово обозначает так много всего, то люди порой называют любовью и то, что к любви не имеет никакого отношения. Если вдруг огласят указ, обязывающий войска маршировать в Саракал, то с большой вероятностью там будет объяснено, что это делается из-за любви к нашим северным соседям и братьям. А на деле – от страха. От страха, что иначе война придет сюда. Понятно?

– Да.

– Любовь благородна, – продолжала магистра. – Поэтому мы прикрываем ею разные неблагородные вещи в надежде, что никто не увидит их истинной сущности. Страх. Ярость. Стыд.

– Я не стыжусь, – вставила девочка.

– Ты хочешь этого парня. Нет-нет, не пытайся: можешь сколько угодно лгать твоей матери – только не мне. Он пробуждает твое тело способами, которым ты не можешь противостоять. Он влияет на твой разум приемами, которые тебя будоражат и уничтожают все лучшее в тебе. Ты им пьяна. И поэтому хочешь называть это любовью. Точно так же, как полководцы называют любовью страх перед Антеей.

– Но ведь…

– Я не диктую тебе, какое решение принимать. У тебя и без того хватает советчиков. Я просто напоминаю, что ты любишь огромное количество людей, ради которых незачем стаскивать с себя платье. Томление и жажда – это не любовь. И страх тоже.

Послышался шелест, открылась дверь кабинета, прозвучал мужской голос:

– К вам гонец, магистра.

– Принесите донесения сюда.

– Не могу. Гонец говорит, что отдаст только вам или магистре Китрин.

В тот же миг Китрин с ужасом поняла, что стоит посреди ярко освещенного коридора в позе ребенка, подслушивающего беседу родителей. Она повернулась, тихо отступила на несколько шагов в направлении, откуда пришла, затем с деловым видом зашагала вперед так, будто только что здесь появилась.

Маха вышла в коридор. Коричневые чешуйки, покрывающие ее лицо, шею и руки, показались Китрин более темными, чем прежде. Как знать – может, так тимзины краснеют?..

Китрин улыбнулась, девочка в ответ кивнула, но ничего не сказала. Китрин продолжала идти по коридору, не представляя себе, что делать. С одной стороны, хотелось вернуться и узнать, что же привез гонец. С другой – если ей ничего не говорили, а она пойдет выяснять, то магистра может заподозрить, что Китрин подслушивала. Вздохнув, она все же зашагала к кухне, словно не слышала никаких известий.

По правде говоря, Маха не так уж сильно отличалась от нее возрастом. Интересно, каково это – взрослеть, когда рядом есть старшая женщина, с которой можно поговорить? От матери у Китрин осталось лишь несколько мимолетных воспоминаний да записи на пожелтевших страницах банковской книги, но случись родительнице прожить дольше, можно было бы посоветоваться с ней насчет любви, мужчин и сердечных дел.

В кухне, пока ей накладывали в плошку ячменную кашу с медом и сливочным маслом, Китрин перебрасывалась шутками с поварами, однако ее мысли блуждали в других сферах. Она даже не замечала сладости, когда жевала первую ложку каши.

Кого она любила? Любила ли вообще? А ее кто-нибудь любил? Задавшись вопросами вот так напрямую, Китрин вдруг поняла, что в последнее время примерно над этим и раздумывает.

С того самого дня, как ей сообщили, что капитана Вестера теперь нет. Занятно.

Она попыталась спросить себя, любит ли она Вестера так, как любила бы деловое предложение. Бесстрастно, на расстоянии. Да, подумала она, такое возможно. Она не чувствовала к нему особого влечения, но именно об этом и говорила магистра Исадау. Влечение и любовь – не одно и то же.

Сидя за низким каменным столом, Китрин смотрела на юг – на третий город Суддапала и на открывающееся за ним море. Там, где берег переходил в россыпь мелких островов, сновали едва видимые лодки, черные на утренней синеве волн. Влечение не то же, что любовь. Любовь, решила она, – это когда человек уходит и оставляет в тебе пустоту. И если так, то, конечно же…

– Магистра!

Китрин вскинула глаза – в дверях стоял Ярдем, почему-то выглядящий старше, чем она привыкла. Может, просто игра света.

– Да?

– Прибыло донесение. Магистра Исадау хочет посоветоваться.

– Что-нибудь из Порте-Оливы?

– Из Карса, – ответил Ярдем. – Кажется, про войну.

Тонкие льняные страницы без водяных знаков. Почерк Паэрина Кларка, по-всегдашнему аккуратный и четкий.

– Снова вести от таинственного доброжелателя? – спросила Китрин.

– Или подделка, – ответила магистра Исадау с явно наигранной жизнерадостностью в голосе. – Комме хотел бы, чтобы вы прочли и, возможно, поделились мнением.

Сведения излагались кратко и ясно. Первая часть – примерная численность войск. Сколько мечников и лучников, сколько конных рыцарей. Запасы воды и продовольствия.

Китрин расстелила на столе карту Саракала и принялась делать на ней пометки; с каждым мигом ее желудок все туже сжимался в комок. Нус – Железный город – сдался, однако гарнизоны на пути к Инентайям пока устояли. Пока.

– Я считала, что Антея проигрывает, – выговорила Китрин.

– Она и проигрывала. Как и ожидалось, – произнесла магистра Исадау с непроницаемым лицом. – Антейцы идут в бой с превосходящим противником, почти не имея припасов. Однако теперь они побеждают. Доходят до города, способного выдержать многомесячную осаду, и он сдается через считаные недели. – Магистра развела руками.

– До Элассы они вряд ли доберутся, – заметила Китрин. – У них нет ни людей, ни продовольствия. А сюда уже пошел поток беженцев из Инентайев.

– У антейцев нет людей и продовольствия, чтобы захватить и Саракал, – сказала тимзинка. – Однако захватывают.

Китрин вновь взялась за донесение. Помимо отрядов, предназначенных для войны в Саракале, неизвестный автор перечислил полдюжины других: небольшие группы, но с хорошим запасом продовольствия. Здесь же указывались и имена предводителей. Эммун Сиу с пятнадцатью воинами, судя по донесению, продвигается к северным границам Борхии. Дарр Синлама с двенадцатью спутниками плывет морем в Халлскар. Два отряда общей численностью в полсотни человек, предводительствуемые Корлом Эссианом, направляются в Лионею. Самая малочисленная группа в семь человек, возглавляемая Балгером Шоалом, запросила дипломатический допуск в Герец.

– Что это? – спросила Китрин. – Разведывательные отряды для новых вторжений?

– Мы не знаем, – ответила магистра Исадау. – По-видимому, Комме надеется на вашу помощь.

Китрин, отодвинув в уме последние долгие месяцы, мысленно вернулась к подземелью в Кемниполе. Халлскар, Борхия, Лионея и Герец. За долгие часы, проведенные в темноте, упоминали ли Гедер и Астер что-нибудь общее для этих местностей? Кабинет магистры Исадау с пологими арками, залитый ярким утренним светом, гнал из ума любые воспоминания о темном и пыльном подземелье.

Прозрачные внутренние веки магистры Исадау со щелчком закрылись и вновь открылись. Под пристальным взглядом тимзинки Китрин нахмурилась, заставляя себя вспомнить хоть что-нибудь важное.

Ничего не вспоминалось.

– Спешки нет, – произнесла магистра Исадау, складывая листы и пряча их в личный сейф. – Ответ подождет день-другой. Если что-нибудь вспомните, я сделаю добавление к письму.

– Давние ли сведения в письме? – спросила Китрин.

– Как минимум несколько недель. Однако Инентайи пока не осаждены. Так что, по-видимому, сведения чего-то стоят.

Тимзинка пожала плечами и улыбнулась. Китрин показалось, что в темных глазах и в складках рта собеседницы мелькнуло нечто похожее на тревогу, однако трудно было сказать наверняка.

– Вы по-прежнему считаете, что война сюда не дойдет? – спросила она, и ее захлестнуло воспоминание о схожих словах, сказанных некогда человеку, который теперь мертв, в городе, превратившемся в пепел.

Магистра Исадау подняла руки в жесте смущения и отчаяния.

– Я уже ничего не понимаю. Сейчас ваше мнение важнее моего. У меня есть только цифры и донесения. Вы знаете людей.

– Человека, – поправила ее Китрин.

– Человека. Зная Гедера Паллиако, как вы считаете, дойдет сюда война?

Китрин, подавшись вперед, сжала руки. Воспоминания о лорде-регенте Антеи проносились в памяти, как дым пожара. Его смех. Его округленные от страха глаза. Ярость, с которой он убил изменника – собственного придворного. Вкус его губ и прикосновение его тела. По спине прошла холодная дрожь. Магистра Исадау издала легкий горловой звук и кивнула так, будто Китрин ответила на ее вопрос.

Может, и вправду ответила.

С наступлением ночи поднялся негустой туман – первый за несколько недель. Летом в Суддапале редко холодало до такой степени, теперь же улицы были усеяны туманными клочками так, будто на землю свалились хлопья облаков. Китрин сидела в открытом саду, в стекла стоящего за спиной светильника вяло билась мохнатыми телами мошкара. Освещенные желтоватым светом, перед Китрин лежали контракты и банковские книги. Резной деревянный свод вбирал в себя тени.

Прошлое суддапальского филиала Медеанского банка теперь представлялось не таким важным, как будущее.

Торговые дела Элассы строились на ввозе железа с севера, тканей из Вольноградья, пряностей и золота из Лионеи. Если Рассеченный Престол подчинит себе копи и кузницы Саракала, торговля все равно останется. По крайней мере, так считала Китрин.

А может, антейская армия всех сожжет, как сожгла Ванайи. Магистра Исадау наверняка продает аккредитивы нервничающим богачам, обращая золото и драгоценности Элассы в бумаги, которые можно переправить на запад – в безопасные порты подальше от антейских клинков. Наверняка найдутся способы вывезти богатства из Суддапала раньше, чем всему придет конец. Раньше, чем сюда нагрянет войско. Раньше, чем город сожгут.

Китрин встряхнулась, вновь занялась изучением документов и вдруг обнаружила, что потеряла нить рассуждений. Замершие над страницей пальцы по-прежнему указывали на запись о платеже, однако сказать, с какого счета он произведен, было так же невозможно, как повелеть солнцу станцевать на морском берегу. Пробормотав ругательство, она закрыла книги. Хочешь – сиди здесь рассеянно и бездумно, наслаждаясь прохладой в разгар знойного лета, хочешь – уходи в свои покои и лежи без сна. При сведенном от напряжения желудке все равно ничем заниматься невозможно.

Китрин задула светильники и уложила восковые таблички со своими записями в угол, прикрыв полоской алой ткани – чтобы слуги их не трогали. Чувственный полушепот тростниковой флейты и песчаного барабана не смолкал даже в ночной тьме. Тимзины в меньшей степени, чем любая известная Китрин раса, нуждались в сне. В усадьбе – да и во всем пятиградии Суддапала – немолодые тимзины только отдыхали, а не спали. Китрин влекло к музыке, к людям и теплу, однако она понимала, что это всего лишь иллюзия. Она не знала песен, ее мягкие бледные пальцы не способны щелкать в такт музыке с той же четкостью, что и тимзинские.

Она задалась вопросом, в карауле ли сейчас Ярдем. И другие стражники из Порте-Оливы. Где Кэри, Сандр и Шершень? Чем занят капитан Вестер и как ему могло прийти в голову, будто Ярдем Хейн способен его предать? Где проводит эту ночь Гедер Паллиако и вспоминает ли он о Китрин? Она надеялась, что нет.

В ее комнате слабо горел оставленный слугами светильник. Сквозь окно проникали лунные лучи, холодный голубоватый свет смешивался с золотистыми отблесками огня. Китрин переоделась в ночные одежды, сунула ноги под тонкое летнее одеяло и уселась в постели, оперевшись спиной о стену.

Сон не шел. Она этого и ожидала. Оставалось сидеть в темноте, варясь в собственных мыслях, или сделать лампу поярче и почитать трактаты и исторические повести, которые магистра Исадау вручила ей вместе с банковскими книгами. Не хотелось ни того ни другого. Примерно час Китрин провела в неподвижности, прислушиваясь к ворчанию огня в жаровне и дальнему шепоту барабанов.

Уже за полночь она встала и подкрутила фитиль лампы, прибавив света в комнате, – скорее для разнообразия, чем по необходимости. Пол холодил босые ноги. На прикроватном столике лежали бумаги, прижатые драконьим зубом, чтобы не разлетались от ветра. Взяв зуб в руки, Китрин водила пальцем по его неровному краю и бездумно скользила взглядом по написанным словам.

Опять война. Все начинается сызнова, как в Ванайях, – Китрин чувствовала это чуть ли не кожей, будто подступающую грозу. Антейские клинки не остановить. Сколько ни надейся, Саракалом дело не ограничится – войска двинутся в Элассу, или в Борхию, или свернут на запад, к Нордкосту и Биранкуру. Все как при пожаре: неизвестно, куда перекинется пламя, но если вспыхнуло, то будет яриться. Магистра Исадау тоже это знает, сколько бы ни изображала сомнение. Китрин понимала, откуда берется желание верить, будто опасность далека. Она и сама в Ванайях пыталась убеждать себя, что беды пройдут стороной, а ведь ей было почти нечего терять. У Исадау здесь семья – сестра, брат, племянники, прочие родственники. У Китрин были только магистр Иманиэль, Безель и Кэм. А может, и не важно, много ли ты имеешь. Потерять все – значит потерять все, сколько бы ни было.

Но при чем здесь Лионея, Герец и Халлскар? У них ведь нет границы с имперской Антеей. Может, Гедер и его советники загодя планируют более крупные завоевания? Китрин постучала по ладони драконьим зубом. В такие планы не очень-то верится. Наверняка здесь что-нибудь еще. Что-нибудь связанное с драконьими дорогами и теми местностями, где их нет.

Догадка пришла внезапно, словно что-то щелкнуло в мозгу. Китрин вскочила с бьющимся сердцем и улыбкой на губах; она даже не подумала набросить что-нибудь поверх ночной одежды. Сжимая драконий зуб в руке, полетела по коридорам, где царил мрак чернее ночи. Шаг ни разу не сбился – она знала путь.

Магистра Исадау сидела в кабинете, устроившись на диване и держа на коленях раскрытую книгу. При виде Китрин она не удивилась.

– Можно еще раз взглянуть на донесение? – спросила Китрин.

Тимзинка вложила закладку и захлопнула книгу. Открыть сейф было делом минуты. Китрин, схватив письмо, молча листала страницы, пока не нашла нужное место.

Малый отряд в Борхию, предводитель Эммун Сиу. Два отряда в Лионею, Корл Эссиан. И один в Халлскар, Дарр Синлама.

Дарр Синлама! Тот самый дартин-путешественник, искатель приключений, который некогда подарил ей драконий зуб.

Китрин постучала пальцем по странице.

– Что-нибудь прояснилось? – спросила магистра Исадау.

– Это не разведывательные отряды для военных дел, – ответила Китрин. – Они что-то ищут.