Немилость двора и исчезновение аристократа из придворной жизни не диковина. Ни один придворный сезон не обходится без скандала. При дворе таком многолюдном и таком сложно устроенном, как двор Рассеченного Престола, чуть ли не каждый день кого-нибудь уличают в супружеской неверности. У кого-нибудь слабеет здоровье. Кто-нибудь наносит другому смертельную обиду. Если даже ничего такого не происходит, кого-нибудь да угораздит надеть уродливый плащ, а то и перестараться с нарумяниванием щек – или, наоборот, недостараться. Потеря доброго имени, как и что угодно иное, имела свой распорядок и предсказуемые шаги. Если же падение оказывалось не фатальным, то свой распорядок имело и возвращение ко двору.

Союзники объявляли о себе приглашениями. Самые верные порой звали несчастного изгоя, нуждающегося в спасении, к ужину или устраивали обед в его честь, но такая смелость граничила с безрассудством. Более осторожные предлагали недавней жертве посидеть вместе за шитьем или попить чаю в непринужденной обстановке, когда все сидят где хотят. Даже улыбку или кивок на улице могли заметить посторонние и разнести слух.

Клара знала, что от ее унижения так просто не избавишься. Ее муж – которого, как знал весь двор, она любила глубоко и искренне – поднял мятеж против лорда-регента и поплатился жизнью. Попытка цареубийства – слишком темное пятно, избавиться от него не так-то просто, однако Клару поддерживали Джорей и Викариан. И даже, пусть и нехотя, Элисия. Все они постарались отмежеваться от трагедии, и Гедер Паллиако даже оставил Джорея при дворе. От этого положение Клары стало совсем уж неопределенным. Прецедентов история не знала, и даже самый тонкий знаток этикета вряд ли сумел бы сказать, как с Кларой теперь следует обходиться.

При дворе считалось, что посылать слуг на постоялый двор, где жила Клара, было бы слишком вызывающе. И когда скрипучие шестеренки общественного мнения мало-помалу пришли в ход, записки для нее стали носить в дом лорда Скестинина. Не приглашения – те были бы почти равносильны открытому заявлению о дружбе, – но упоминания о небольших приемах. По большей части их слали Сабиге с намеком, что позволительно привести с собой гостью. Однако некоторые записки адресовались напрямую Кларе.

Сады леди Тиллиакин с художественной непринужденностью раскинулись вокруг фамильного особняка. Неопытному глазу заросли плюща и шиповника, вьющиеся по краям мощеных дорожек, показались бы дикорастущими, однако их неухоженность была тщательно выверенной. Ярко-зеленые стелющиеся побеги никогда не разрастались сверх меры. Все цветочные бутоны якобы совершенно случайно красовались в таких местах, где лепестки были видны в самом выгодном освещении. Зябликов и бабочек, порхающих среди растений, привлекало в сад нечто менее заметное, чем грубые приманки из зерен и подслащенной воды. Стиль называли халлскарским, хотя Клара подозревала, что настоящие сады Халлскара не так богаты растительностью и в них больше горьких трав, любимых хаавирками.

Служанка, юная циннийка с волосами цвета солнечных лучей и глазами цвета льда, проводила Клару к садовым столикам, не заводя в дом. Другие дамы уже сидели по местам, и за время меньшее, чем полдесятка вдохов, Клара успела оценить ситуацию.

Леди Энга Тиллиакин, сидевшая во главе стола, поднялась и расцеловала Клару в обе щеки, что вкупе с приглашением рисовало ее как союзницу Клары. Мериан Каотт, вторая дочь барона Даникка, лучилась весельем и удовольствием – с таким же мятежным настроем дочь Клары в ранней юности сиживала на рискованных садовых приемах. Леди Никайла Эссиан при виде Клары с озабоченным возгласом вскочила, изображая взглядом правдоподобнейшее сочувствие. Эта пришла злорадствовать.

– Не вставайте из-за меня, – улыбнулась Клара. – Я ненадолго. Такие развлечения не для моих лет.

– Вы же выпьете чаю? – спросила леди Тиллиакин. – Я недавно обнаружила восхитительную чайную смесь, ее привозят из Вольноградья. Забыла имя торговца.

– Не тимзин, надеюсь? – спросила Эссиан.

– Нет, конечно. Ясурутка.

– Нуфуз? – подсказала Клара, и Тиллиакин всплеснула руками.

– Да, она самая.

– Если это ее чай, я не откажусь, – кивнула Клара, присаживаясь к небольшому каменному столику.

Рядом прожужжала оса, золотистая с зеленью, похожая на драгоценный камень в солнечном свете.

– Давно ее не видела.

– Конечно, еще бы, – вставила Эссиан, касаясь запястья Клары.

Чаепитие обещало быть долгим и малоприятным.

Разумеется, без него было не обойтись. Более того, такого отношения Клара и ожидала. Из-за Доусона все вокруг нее стало ненадежным. Роль при дворе, которую Клара играла всю жизнь, сделалась слишком шаткой, и теперь те, кто не прочь водить с ней знакомство, будут наблюдать за ней и испытывать ее на прочность, пытаясь понять, как к ней теперь относиться. Выказывает ли она сожаление? Если да, то из-за смерти мужа или из-за его поступков? Говорит ли резкости или лучится добротой? Та Клара Каллиам, которую они некогда знали, теперь мертва, вместо нее вдруг появилась эта новая женщина с Клариным лицом и именем. Если ей когда-либо суждено вернуться в придворную жизнь, они прежде должны узнать, что она за человек.

Да и ей самой это не помешает.

Чай оказался приятным – с ароматом дымка, с насыщенным вкусом от добавленных розовых бутонов. Печенье чуть ли не полностью состояло из сливочного масла и меда, с самой малостью муки лишь для придания формы. Запах свежей земли от клумб, вскапываемых слугами леди Тиллиакин, пронизывал воздух, как благовоние. Под мягкими лучами весеннего солнца дамы мало-помалу ослабили застежки платьев у шеи. Клара слушала и говорила, изо всех сил изображая ту женщину, которой была всего лишь год назад. Разве что теперь она не курила: денег на табак не хватало, и она не могла себе позволить их выпрашивать.

– Ах, я ведь не рассказывала вам о новом назначении сына? – спросила Эссиан. – Подумать только! Первая его командная должность.

– Командная! – воскликнула Клара. – Он будет сражаться в Саракале?

Щеки Эссиан слегка порозовели – явно не от гордости, как поняла Клара. Интересно.

– Нет, это небольшой отряд. Отправляются в Лионею. Он сказал, пятьдесят человек.

Внутри Клары словно что-то шевельнулось, выставило уши и сощурило глаза. Почему он туда отправляется? Что за миссия? По приказу Паллиако или кого-нибудь другого? Кого? Клару тянуло немедленно устроить допрос – такой же, какому подверг ее Паллиако. Вместо этого она лишь сделала глоток чаю и кивнула.

– Это большая честь, – добавила Эссиан почти обиженно.

– Командовать – это так важно, – произнесла Каотт с едва заметной улыбкой. Откуда в молодых столько жестокости? – Жаль только, что его отправляют так далеко на юг, Саракал ведь на востоке. Вряд ли ваш сын доволен этим назначением.

– Не вижу причин для недовольства, – вмешалась Клара. – Если лорд-регент посылает его так далеко, это знак доверия. Не правда ли?

– Да, доверие, – тут же уцепилась за подсказку Эссиан. – Лорд-регент ему доверяет.

– Посылает в самую Лионею, – договорила Клара. – Судя по всему, это серьезное дело. Вряд ли лорд-регент в военное время стал бы разбрасываться людьми – наверняка речь идет о важном поручении.

Эссиан глотнула чаю и ничего не ответила. То ли должность совсем уж незначительная, то ли она ничего больше не знает. Кларе не терпелось вытянуть подробности, однако она понимала, что лучше ждать и, главное, не задавать вопросов. Казаться такой, какой ее считают. Клара чуть не застонала от бессилия.

– Что ж, – сменила она тему, – раз я сейчас не совсем в центре событий, расскажите мне об открытии сезона. Какие были платья? Надевала ли Ана Пиреллин свои знаменитые меха?

– Ту шкуру со звериной головой? – засмеялась юная Каотт. – Надевала. И не только ее. Вы не поверите!

Клара позволила разговору уйти в безопасное русло. День короток, и, если задержаться до сумерек, при дворе это воспримут совсем по-иному. Небольшими шагами сейчас продвинешься к цели скорее, чем гигантским прыжком.

Поговорили о решении Гедера Паллиако проинспектировать войско в Саракале, о возвышении Фаллона Броота, об эпохальных спорах насчет того, пора ли менять кресла в «Медвежьем братстве». Клара слушала и сама говорила меньше, чем в прежние времена. Она чувствовала в себе сразу две личности. Одна – страдающая, опозоренная и выброшенная из жизни, другая – жадно впитывающая обрывки сведений, которые могут пригодиться. Когда пришло время расстаться, Каотт и Эссиан ушли вместе, однако Клару леди Тиллиакин увлекла в небольшую нишу. Пускать ее в дом – даже в гостиную – по-прежнему избегали, однако желание побеседовать наедине Клару заинтересовало. Хозяйка дома на миг отлучилась, и Клара присела на деревянную скамью. Рука потянулась к трубке, и Клара не сразу вспомнила, что курить она перестала.

– Клара, – начала леди Тиллиакин, появившись со свертком желтовато-кремовой ткани в руках. – Я хотела спросить, не пригодится ли тебе такое платье. Оно в прекрасном состоянии, просто уже не подходит к моей фигуре.

Она развернула платье – шелк заструился между ладоней, как поток воды. Клара похолодела. Нет, платье – прелестная вещица, отличный крой, крепкие швы, замысловатые кружева. Вздрогнуть ее заставило не платье, а предложение леди Тиллиакин и сам факт – ибо теперь это уже свершившийся факт, – что баронесса Остерлингских Урочищ ныне принадлежит к разряду женщин, которым предлагают ношеные платья. Клара пожалела, что не попросила табака. Если уж она дожила до милостыни, то незачем останавливаться перед такой мелочью. Она выдавила улыбку.

– Какая прелесть, Энга, – произнесла она, пропуская шелк между пальцами. – Я точно знаю, для чего оно мне пригодится.

– Что вы, госпожа, я не могу! – отнекивалась Алия Кутунин, с которой Клара месяцем раньше познакомилась на Арестантском мосту, куда ходила раздавать хлеб.

Алия прожила почти на десять лет меньше Клары, но из-за тягостной жизни выглядела почти ей ровесницей, так что их можно было принять за сестер.

– У вас ведь дочь выходит замуж, – настаивала Клара. – Размер почти подходит. Даже если она не захочет наряжаться на церемонию…

– Нет, я не о том. Платье такое дорогое!

– Если вы не возьмете, утром оно будет у старьевщика.

– Нет!

– Клянусь, – отрезала Клара, и искренность ее тона не оставила Алии выбора.

Женщина аккуратно, с благоговением сложила платье и спрятала его в сумку.

Собеседницы стояли на площадке у Арестантского моста, самого южного из мостов через Разлом, и смотрели на запад, где собирались огромные облака – высокие, белые в верхней части и аспидно-серые снизу. Грозы поздней весны иногда заливали Кемниполь дождем, но часто их уносило в сторону, и тогда тучи стояли у горизонта, как робкий юноша на первом балу. Перегнувшись через перила Арестантского моста, какой-то мужчина из первокровных пытался докричаться до одной из узниц. Клара издалека разглядела, что женщина сидит с отсутствующим видом, просунув ноги и руки сквозь прутья висящей над пропастью клетки. Мужчина обрушил на нее тираду о том, что она плохая мать и не заботится о детях, и плюнул ей на голову.

– Трогательная любовь, да? – иронически произнесла Алия, проследив взгляд Клары. – Почти весь день у них так.

– А как ваш Михал? – спросила Клара.

– Вернется через три дня, если магистрат не будет валяться мертвецки пьяным, – ответила Алия.

Михала, ее сына, застали за кражей монет у торговца, он уже две недели висел над пропастью. Сидеть в клетке ему было не впервой, и магистрат отпускал шуточки насчет того, что в следующий раз его повесят уже без клетки. Алия делала вид, что принимает угрозы не очень-то всерьез, однако Клара видела засевший в глазах женщины страх.

Битвы предыдущего года оставили город израненным. Звон клинков на улицах, пожары в самых богатых кварталах – такое не проходит бесследно. Лишь в садах и особняках северной части города Клара могла поверить, что прошлое минуло и раны можно излечить. Если же пройти южнее и западнее и добраться до Арестантского моста, недуг невозможно не заметить. Не только из-за большего числа нищих, и не только из-за того, что лавки торговцев стоят пустыми и заброшенными.

Война Паллиако с Астерилхолдом оторвала крепких, здоровых мужчин от земледелия, поднятая против лорда-регента смута отвлекла аристократов от дел в поместьях. Теперь же войска сражались в Саракале, и для весеннего сева, срок которого уже подходил к концу, осталось гораздо меньше людей, чем требовалось. В пекарнях еще не иссяк хлеб, в мясных лавках – мясо, с телег на улицах торговали свеклой и морковью, однако все больше крепло чувство, что запасы тают. Все заметнее веяло отчаянием, и сильнее всего это ощущалось в самых мрачных местах города – на Арестантском мосту, в поселениях бродяг по краям Разлома, в новых тюрьмах Гедера Паллиако. В тех местах, которые еще недавно для Клары не существовали.

Слева от нее Винсен разговаривал с истощенным стариком и временами поглядывал на нее – словно убеждаясь, что Клара на месте, жива и здорова. Как охотничий пес, следящий за собратьями по стае.

– А что случилось с Олдугом? – спросила она, нащупывая в кармане курительную трубку.

– Выпустили раньше срока, – с горечью отозвалась Алия. – Нечестно ведь. Мой сын сидит полный срок из-за нескольких монет. А Олдуг пять лет, пока не поймали, гонял свой корабль из Халлскара и обратно. Денег нажил, небось, в сотню раз больше Михала.

– Странно, да? А что с ним стало после?

– Исчез. Скорее всего, решил не испытывать судьбу и подался опять в море.

– Или, может, его отправили на войну.

– Или так.

Клара вытащила трубку и лишь теперь вспомнила, что табака у нее нет. Вернуть трубку в карман не удалось – Алия забрала ее и принялась набивать собственным табаком. Клара пыталась было возражать, но остановилась: просить – недостойно, но отказываться еще хуже.

Молодой человек из общества получает небольшой отряд и отправляется в Лионею. Контрабандисту смягчают приговор. В Кларе эти факты породили легкое, почти неуловимое беспокойство, однако она терпеливо дожидалась, пока оно оформится во что-нибудь более ясное – может быть, в подозрение. Алия раскурила от своей спички, выпустив клуб синеватого дыма, и вернула трубку Кларе. Табак оказался старым и почти безвкусным, но после нескольких дней без курения он показался Кларе фимиамом. Она выпустила аккуратное кольцо дыма и, не оставляя своей задумчивости, стала следить теперь, как оно вращается и тает.

– Если узнаете, что с ним стало, расскажите мне, – попросила Клара. – И если кого-нибудь еще выпустят досрочно, тоже.

– Поспрашиваю, коли хотите, – ответила Алия, прислоняясь к массивному береговому устою моста, сложенному из крепкого камня. – Может, еще что-нибудь нужно узнать?

Конечно нужно. Клара уже собрала столько сведений из разных мест: о рыцарях на поле боя – от старого привратника, перешедшего на службу в «Медвежье братство»; об отправляемом в армию зерне – из ссоры рассерженного пекаря и мельника, всегда поставлявшего ему муку; о передвижении войска – от десятка солдатских друзей, их любовниц и родственников. Сведения свободно летали по городу, требовалось лишь внимательное ухо. Однако так же, как питье соленой морской воды лишь усиливает жажду, каждый ответ на вопрос усиливал любопытство. Какие припасы взял с собой в Лионею сын Никайлы Эссиан? Много ли отрядов направлено в странные места мира и кто их возглавляет? Чьи еще сыновья в них состоят, сколько с ними коней и продовольствия? До всего хочется дознаться, но на это потребуется много дней и даже недель – и, возможно, все окончится ничем.

Клара улыбнулась Алии и вновь затянулась дымом из трубки. Нужно ли ей что-нибудь узнать? Да, узнать нужно все.

– Нет, милая, – сказала она. – Это всего лишь любопытство стареющей дамы.

– Не такой уж старой вот для этого. – Алия метнула масленый взгляд в Винсена Коу.

Клару кольнуло стыдом, но она тут же рассмеялась. Винсен, по-прежнему стоя на другом краю площадки, вновь глянул через плечо на женщин, проверяя свою стаю.

– Красивый, – только и ответила Клара.

У моста пробыли почти час: Клара подходила посплетничать к разным людям, с которыми познакомилась за последние месяцы, Винсен следовал за ней тенью. Наконец, когда солнце начало клониться к западной городской стене, Винсен взял ее под руку и повел домой, на постоялый двор.

– Вот что я хочу сказать, – заговорил он, как только они вошли в сумрачный проулок. – В городе оставаться рискованно, я начинаю беспокоиться. Собираюсь поговорить с моим дядей – насчет того, чтобы нам уехать к нему на лето.

– Как мило, – ответила Клара. – Нет.

– Боюсь, здесь будет нехорошо. Не сейчас, позже.

– Тем более мне надо остаться.

– Надежнее было бы…

– Мои письма с фермы вашего дядюшки, разумеется, будут необычайно содержательны: вдруг там народится невиданное количество поросят. Никуда я не поеду – если уж писать письма, то отсюда.

– Тогда, может, лучше не писать, – произнес Винсен так мягко, что Клара чуть не рассмеялась.

– Буду писать, конечно. У меня ничего больше нет.

– У вас есть я.

На этот раз Клара не удержалась от смеха, и мгновенная тень боли на лице Винсена одновременно и ужаснула ее, и позабавила. Клара, потянувшись вверх, поцеловала его в угол губ. Внезапно ощутив вкус пота с его кожи, она задалась вопросом, не переступила ли она некую необсуждаемую границу. А если переступила, то чья была граница, ее или Винсена? Взгляд его светло-карих глаз устремился к ней, щеки залил румянец. Клара даже не поняла, что они остановились, и осознала это лишь при виде случайного прохожего.

– Мое дело здесь, – произнесла Клара. – И я надеюсь, что вы останетесь со мной.

– Чтобы отомстить за вашего мужа, – договорил Винсен, и Клара услышала в его словах целый узел сложных чувств.

Она покачала головой и прижала пальцы к губам егеря.

– Чтобы спасти свою страну, – сказала она и через миг добавила: – Предав ее.