Торговые палаты в Суддапале располагались по краям широкой городской лужайки. Пространство внутри них разграничивали черные деревянные колонны с тонкими резными узорами из завитков и спиралей, отмечающие углы помещений, а вместо стенных ковров, к удивлению Китрин, здесь висели полотнища из насыщенно-зеленого войлока. В Порте-Оливе на городском рынке принято было выделять торговцам прилавки, между которыми перемещались покупатели, в Суддапале же царил сущий хаос. При обсуждении сделки любой прохожий мог встрять в разговор и предложить более высокую цену или заявить, что товар дрянь, – не важно, шла ли речь об одном яблоке или о партии товара стоимостью в половину городской казны. И таких особенностей, сбивавших Китрин с толку, здесь хватало.

В Вольноградье, где она выросла, первокровных и тимзинов было примерно поровну, и если ее спросить тогда, то Китрин ответила бы, что принадлежность к расе – к любой из тринадцати рас человечества – несущественна. В торговых палатах Суддапала она поняла, что это не так. В комнатах и коридорах, заполненных почти исключительно темночешуйчатыми людьми с глазами, прикрытыми двойным веком, Китрин слишком разительно от всех отличалась. Ее хрупкое тело и бледная кожа без чешуек казались ей выставленными напоказ, и она чувствовала себя неловко. С ней никто не обходился грубо, однако она то и дело замечала, что ее провожают взглядом и обсуждают. Простое действие – взойти на корабль в Порте-Оливе и сойти в Суддапале – превратило ее в диковину, и она не понимала, как играть эту роль.

Кроме того, здесь каждая сделка зависела от того, насколько тесны семейные связи между участниками и насколько богата история взаимоотношений. За первый же час Китрин услышала, как в качестве довода упоминали и браки родственников, умерших три поколения назад, и благодеяние дядюшки одного торговца в адрес племянницы другого, и предоставленный чьей-то семье кров при наводнении реки, которая за минувшую с тех пор сотню лет дважды меняла русло. Те же обстоятельность и детальность, с какими в Биранкуре и Гереце подходили к изучению семейной истории аристократы, здесь наблюдались у всех и каждого, и Китрин отчаялась сравняться в этом с местными.

Жаловаться не приходило ей в голову, однако магистра Исадау, по-видимому, угадала ее затруднение. Исадау представляла всем Китрин как доверенное лицо Медеанского банка в Порте-Оливе, перед началом переговоров сообщала ей необходимые сведения, а по окончании объясняла непонятные обстоятельства, всплывшие в беседе. С Китрин магистра никогда не говорила резко или снисходительно, ни словом, ни делом не напоминала о том, что Исадау здесь хозяйка, а Китрин – ученица. Впрочем, это и не требовалось: Китрин вполне хватало горечи от одного лишь понимания своих промахов.

– Нет-нет, – покачала головой магистра Исадау с намеренно печальной улыбкой. – Мы не можем принять прошлогодние условия.

Мужчина по другую сторону стола усмехнулся. Даже сидя он возвышался над Исадау на полголовы; хитиновые чешуйки на его шее и лице уже начали сереть от возраста и покрываться трещинами. Китрин попивала чай и вежливо улыбалась.

– Нехорошо выкручивать нам руки, когда мы на мели, Исадау, – произнес он.

– Вы не на мели. Вы на войне.

Мужчину звали Килик рол-Кестон. Из банковских книг Китрин знала, что он торговец: возит пряности и оливки из Элассы на север, в Борхию, а обратно доставляет выделанную кожу и лекарства. За десять лет ежегодной страховки караванов банк потратил средства на выплату лишь однажды. Для Китрин в Порте-Оливе или для магистра Иманиэля в Ванайях этих сведений вполне хватило бы. Однако у магистры Исадау были и другие соображения.

– Это не война, – возразил Килик. – Мир попросту показывает зарвавшейся Антее, какова бывает цена самоуверенности. Моим делам это пойдет лишь на пользу. На восточной дороге семейные общины не станут переругиваться из-за пошлин каждые пол-лиги.

– Вы возите продовольствие и лекарства мимо беженцев, – напомнила ему Исадау. – Это все равно что хранить семенное зерно в воробьином гнезде.

Проходивший мимо толстяк хлопнул Килика по плечу широкой ладонью.

– О чем тебе разговаривать с этой женщиной? – вопросил он. – Она тебя попросту ограбит.

– Храню ей верность непонятно почему, – печально заявил Килик.

– А вы, Самиш, желаете перехватить этот контракт? – спросила Исадау с лучезарной улыбкой и вновь обратилась к Килику: – Вы знаете, Самиш предлагает страховые контракты на отличных условиях.

– Да уж получше ваших, это точно, – заявил Самиш, усаживаясь рядом с Киликом.

У Китрин все сжалось внутри. В любом знакомом ей городе такое вмешательство в сделку было непозволительным. Здесь его принимали как должное.

– Что тебе предлагает эта карга? – продолжал Самиш.

– Половинную выплату за шесть процентов, – ответил Килик, и брови Самиша вскинулись, как крылья упархивающей птицы.

– Ты шутишь, – выпалил он.

Китрин его удивление показалось искренним.

– Половина от ожидаемой продажи, – уточнила Исадау, – а не от стоимости.

На лице Самиша проступила хитрая ухмылка, он погрозил пальцем Килику:

– Лукавишь со мной, братец. Но единственно ради того, что наши отцы вместе воевали, даю тебе пять с половиной.

Килик, взглянув на Исадау, мотнул головой в сторону Самиша, словно говоря: «Видите, какую выгоду мне предлагают?» Китрин чуть не взвилась от злости, но Исадау лишь рассмеялась.

– Мои условия не меняются, – произнесла она, поднимаясь из-за стола.

Китрин допила чай так поспешно, что с последним глотком набрала полный рот чаинок.

Дождавшись, когда Китрин встанет, Исадау взяла ее под локоть, словно они близкие подруги, и вывела из гомона торговых палат. У дверей, выходящих во двор, она сжала локоть Китрин и вопросительно склонила голову.

– Жаль, что переговоры были не в доме, – сказала Китрин. – Не люблю терять контракт только из-за того, что посторонние слышали разговор.

– Мы не потеряли контракт. Килику опыта не занимать. Он теперь до конца дня будет вынюхивать подробности и дознается, что Самиш склонен брать на себя непосильные обязательства. Караван застрахуют у нас, потому что Килик намерен контролировать риски и хочет, чтобы страховка его защитила. Он не станет подвергать дело опасности из-за негоцианта, который может оказаться неспособным заплатить. Полпроцента ему этого не покроют. – Исадау умолкла и через миг добавила уже более мягким голосом, из которого ушла веселость: – А вот из-за войны мне беспокойно.

Во дворе Энен и Ярдем Хейн, опершись о низкую каменную ограду, разговаривали с юной тимзинкой – ее фигура уже приобрела черты женственности, но чешуйки оставались по-юношески светлыми. При виде Китрин и Исадау Ярдем склонил уши в их сторону, Энен вздернула меховой подбородок. Девочка, оглянувшись, увидела Исадау и поспешила навстречу.

– Магистра! – воскликнула она.

– Милая, тебе придется выразиться поточнее, – остановила ее Исадау. – Маха, это магистра Китрин бель-Саркур из нового филиала в Порте-Оливе. Китрин, это дочь моей двоюродной сестры Мериды, Маха.

Китрин склонила голову, девочка ответила тем же и вновь повернулась к Исадау.

– Отец просил тебя прийти, когда сможешь, – произнесла она и, склонившись ближе к магистре, шепнула: – Ему сообщили про урожай лимонов.

Исадау кивнула и отпустила локоть Китрин:

– Сожалею, мы теперь увидимся только дома.

– Хорошо, – ответила Китрин.

Племянница взяла магистру Исадау за руку, и вдвоем они устремились через ворота к мощеной дороге без обочин. К Китрин подошли Ярдем и Энен.

– Все в порядке? – Низкий голос Ярдема звучал приглушенно.

– По-видимому, – ответила Китрин. – Пытаться вникать – бесполезно.

Энен почесала под шеей, отчего звякнули вплетенные в мех бусины.

– У меня тоже так бывало. Тимзины на этот счет хуже всех. С хаавирками, ясурутами, даже тралгутами – прости, Ярдем, – хотя бы понятно, в чем их странности. А тимзины кажутся обычными, и только потом вдруг обнаруживаешь, что это не так. И тогда поди догадайся, чего от них ждать.

Вокруг простирался город – из-за широких улиц с участками травы, разгороженными низким кустарником, и характерных домов он походил не столько на город, сколько на разросшуюся деревню. Телеги, запряженные лошадьми и мулами, мужчины с ручными тачками. В воздухе пахло морем, но заодно вскопанной землей и сыростью. От насыщенной небесной синевы резало глаза, солнце сверкало, как пылающая монета. Китрин на ходу скрестила руки, обхватив локти ладонями, и не сразу поняла, что всего лишь пытается воспроизвести прикосновение магистры Исадау, которого ей теперь не хватало. Она опустила руки.

– А где Жук? – спросила она. – Разве не он сегодня караульный?

– Я вместо него, – заявил Ярдем. – Отпустил его на день, у него племянник женится.

– Вот как? – удивилась Китрин. – Не знала, что у него родственники в Суддапале.

– Сколько-то есть, – подтвердил Ярдем.

– Он мне не говорил.

– Видимо, не счел уместным.

Энен кашлянула, готовясь что-то сказать. Китрин повернулась к ней. Лицо куртадамки скрывал лоснящийся мех, похожий на тюлений, но глаза выдавали замешательство.

– Я тут подумала, магистра, – начала Энен. – Может, не надо его так звать, пока мы здесь.

– Кого? Жука? – переспросила Китрин. – Разве это не имя?

– Его зовут Халвилл, – пояснил Ярдем. – Халвилл рол-Каусол. Просто в Порте-Оливе его звали Жуком. Так же, как южнеца могут назвать Дыроглазом или куртадама Звякалкой.

– А! – поняла Китрин. – Я не знала, что его это задевает.

Ярдем пожал плечами:

– Он и не жаловался. Он не из таких.

– Просто если другие услышат, что вы его так зовете, им может не понравиться, – добавила Энен.

– Понимаю, – кивнула Китрин, пытаясь припомнить, много ли раз называла молодого тимзина по имени и если да, то в чьем присутствии. – Спасибо.

Китрин почти всю жизнь провела в одиночестве. В юные годы она была везде чужой: с ней не водили компанию ни дети благородных семейств, ни уличная детвора. После отъезда из Ванайев она и вовсе принимала на себя чужие роли – то мальчика-возницы, то доверенного лица Медеанского банка, – и для соблюдения тайны приходилось ни с кем не сближаться. Даже сама банковская деятельность предполагала отстранение. Когда ты влиятельное лицо и в твоей власти сделать богатым бедняка, если он расчетлив, благоразумен и удачлив, или уничтожить знатного, если он слаб и расточителен, – то тебе никто не ровня. Китрин управляла банком – а значит, была одинока.

И все же то одиночество, которое она ощущала сейчас в банковской усадьбе Суддапала, не шло в сравнение ни с чем прежним. Здесь можно уйти к себе в комнату, закрыть дверь и почувствовать себя узницей, ожидающей приговора, а можно выйти во двор и получить полдесятка теплых улыбок с приглашением присоединиться к беседе или иному занятию: кто-то шьет лоскутное одеяло или кует подковы, кто-то присматривает за детьми или импровизирует стихи. И при этом Китрин здесь никогда не чувствовала себя как дома. Затворничество в четырех стенах – штука тяжелая. Одиночество среди людей, радостно старающихся выказать гостеприимство, еще хуже. Оставалось лишь два утешения – банковские книги да винный погреб, так что за несколько недель она познакомилась с тем и другим довольно неплохо.

Ужинали здесь поздно; широкий зал предназначался, кроме магистры Исадау, для ее брата и сестры с семьями и друзьями – порой собиралось до двух десятков человек. После трапезы расходились кто во двор, кто по своим комнатам. Звуки лютни, барабанов и сливающихся в гармонии голосов были такой же неотъемлемой частью вечернего времени, как сладкое вино и горячий шоколад. Китрин, правда, спешила отказаться от увеселений, прихватывала с собой бутылку-другую пряного красного вина, которое банк возил из Пу’та, брала в кабинете магистры Исадау очередной том банковских записей и шла к себе в комнату – так юные девы читают перед сном нежные стихи. Вино расслабляло сжатые в комок внутренности; хитросплетения чисел и контрактов занимали ум, и музыка уже не мешала. Ночной холод располагал к тому, чтобы спрятаться под одеяло и наконец заснуть.

В некоторые ночи, правда, сон не спешил приходить. Тогда Китрин поднималась с постели, накидывала одежды из темной шерсти и отправлялась бродить по переходам усадьбы, неизменно встречая по пути тех, кто еще не ложился, или тех, кто уже встал. Способность тимзинов обходиться без сна ее всегда удивляла. В одну из таких ночей у сторожевого костра Китрин обнаружила Ярдема, который разглядывал звезды под пение первых весенних сверчков.

Китрин подняла голову, глядя на очертания новых созвездий. Звезды никогда не были ее страстью.

– Добрый вечер, – приветствовал ее Ярдем. – Поздно гуляешь.

– Не спится. – Китрин старалась произносить слова так, чтобы язык не заплетался. – И тебе тоже.

– И мне, – подтвердил Ярдем, дернув звякнувшим ухом; его по-собачьи широкое лицо показалось Китрин невеселым. – Мы вроде неплохо здесь осваиваемся.

– Так и есть. Магистра Исадау очень умна. Из всего, что я видела в торговых палатах, впору было заподозрить, что банк еле сводит концы с концами, но дела идут хорошо.

– Я больше про домашнюю жизнь.

– Все очень добры, – согласилась Китрин. – Я никогда раньше не жила в настоящей семье. Одно то, как здесь друг к другу относятся… и к нам тоже. Все открытые, любящие, друг друга принимают как есть. Такое чувство, что мы всегда были частью этой семьи, только сами того не знали.

Из рощицы на краю усадьбы вспорхнула к звездам сова – тень во мраке. Глаза и уши Ярдема дернулись в ее сторону, по ним проследила за ее полетом и Китрин.

Между ними легло спокойное молчание, наполненное взаимным сочувствием. Китрин накрыла ладонью пальцы Ярдема.

– Мне здесь не нравится, – призналась она. – Из всех мест, где я бывала, здесь хуже всего.

– Понимаю.

– Неужели заметно? Я так стараюсь не показывать виду.

– Я с тобой знаком не первый год.

– Все такие милые, а я только и думаю о том, что я тут не своя. Магистра Исадау – как добрая колдунья из детской сказки. Ласковая, мудрая, отмечает во мне только хорошее. У меня волосы дыбом, не могу отделаться от мысли, что, если бы она меня ненавидела, я могла бы и не догадаться. Она ведь обращалась бы со мной точно так же.

По небу чиркнула падающая звезда и сразу погасла.

– У меня был знакомый, – сказал Ярдем. – Отличный боец, хороший напарник в дозоре. Из тех, кто приживается в любом отряде. Может, и сам бы стал командиром со временем. Да только он в детстве и юности был рабом. В походах и битвах человек как человек, но, когда после возвращения появлялось свободное время, заводились деньги и никто им не командовал, он не знал, чем заняться.

– И как он с этим жил?

– Капитан не гнал его из отряда – давал поручения даже тогда, когда остальные шли пропиваться в кабаках. Обращался с парнем так, будто тот по-прежнему раб. Парень продержался месяц-другой, но потом его судили и продали в рабство фермеру.

– Грустная история.

– Вправду грустная?

На руку Китрин опустился жучок, неловко перебирая лапами по тонким, бледным волоскам ниже локтя. Пришлось стряхнуть его.

– Мы все твердим, что наши души стремятся к счастью, но это не так, – сказала она. – Души стремятся к тому, что уже знакомо. Независимо от того, счастливое оно или нет.

Ярдем хмыкнул, будто получил под дых, высвободил пальцы из-под ладони Китрин и поскреб кожу там, где не чесалось.

– А ты? – спросила Китрин. – Тебе не пора спать?

– Пора.

– Но тебе не спится.

– Вроде того.

– О чем ты думаешь?

– Отчасти о войне. Среди наемников ходят слухи, что Антея напряжена до предела, как кожа на барабане. В прошлом году израсходовала все силы и вот-вот развалится. Впрочем, другие слухи тоже ходят.

– Договаривай, раз уж взялся, – сказала Китрин. – А то придется тебя уволить.

– Говорят, что антейскую армию сопровождают духи мертвых. Что птицы и собаки заранее убегают от войска, как от пожара. На словах выходит нехорошо, будто лорд-регент – что-то вроде ведуна.

– Гедер никакой не ведун, – возразила Китрин. – Просто… просто у него слишком мало разума и слишком много власти.

– Тебе его жаль.

– Нет. Он сжег мой город. Убил людей, которые меня воспитали. Я с ним делила кров не одну неделю. Мне с ним было хорошо. Не знаю, как называются такие отношения.

– Ты его любишь?

– Ты что, пьян?

– Тебе было с ним хорошо. Для некоторых людей…

– Он возбудился, я не отказала. Любовь-то здесь при чем?

– Ни при чем, – согласился Ярдем. – Да только есть люди, которые восприняли бы это иначе.

– Глупцы, – беззлобно отмахнулась Китрин и добавила: – Ты сказал «частью о войне». А еще о чем?

– Я не знаю, где капитан. Что он делает. О нем никаких вестей. Меня это… беспокоит.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы он был здесь.

– Я так не говорил, – мрачно заметил Ярдем. – Я надеялся разузнать, куда он подался и чем занят. Мы с ним расстались не самым лучшим образом. Предателей он обычно не жалует, а меня с некоторой вероятностью может считать предателем.

– Тогда он тоже глупец, – заявила Китрин.

Ярдем не ответил.