Время по окончании королевской охоты всегда бывало и трудным, и приятным. После долгих сумрачных недель Доусон возвращался из закоулков империи, куда его заносило по воле его друга и короля. В Остерлингские Урочища барон приезжал усталым и угрюмым и несколько дней проводил в жалобах на то, что придворный сезон в Кемниполе начнется слишком уж скоро и что в поместье накопилось чересчур много дел. Все работы по обновлению и усовершенствованию поместья инспектировались им и объявлялись неудовлетворительными, все судебные вопросы, ждущие его слова, благополучно улаживались и правосудие совершалось, и мало-помалу с плеч Доусона словно спадал груз и улыбка становилась все более спокойной. Он утверждал, что это из-за домашнего уюта и присутствия Клары, однако в улыбке сквозило еще и предвкушение. Клара помнила, как они с Доусоном лежали в постели, счастливо утомленные, и он под звуки начинающейся капели рассказывал ей услышанные на королевской охоте сплетни. Муж ее был человеком неспокойным, верным как пес и гордым как кот, и путеводной звездой ему сияла идея охранять мир от перемен. В самые тяжелые из ночей Доусона преследовал страх, что его дети унаследуют державу менее достойную, чем полученная им, и что его жена может быть недовольна. Когда приходило время ехать из Остерлингских Урочищ в столичный особняк, он горел жаждой окунуться вновь в придворные битвы и интриги. Для этого-то он и был создан.

Поэтому каждую весну Доусон объезжал в последний раз поместье, раздавая приказы и монеты и не жалея наставлений, которые помогали вассалам пережить лето и позволяли оберегаемой им земле благополучно продержаться до осени. Каждую весну они с Кларой ехали по драконьей дороге в Кемниполь, и стук копыт упряжных лошадей звучал военной музыкой для льнущих друг к другу мужа и жены, расположившихся на подушках кареты. И каждую весну Клара вновь принималась руководить жизнью особняка – следила, чтобы его должным образом мыли, чистили и поддерживали в порядке, а Доусон, беспечный и радостный, как мальчишка, удирал в «Медвежье братство» курить, смаковать вино и вести дебаты с друзьями и недругами.

Каждую весну, кроме нынешней.

Сейчас кое-кто из аристократов уже прибыл в столицу. У южных ворот Кларе случилось увидеть богатую карету лорда Флора, въезжающую в город по черной брусчатке, – за каретой вились цветные ленты, впереди верховой криками разгонял всех с дороги. Из окна выглядывала леди Флор, которая нередко сиживала в Клариной гостиной с подробнейшими рассказами об интрижках мужа. Может, она даже не узнала давнюю приятельницу в идущей по улице женщине, закутанной в серый плащ. А может, и узнала. С тех пор прошло три дня. Зима подходила к концу, придворные возвращались в Кемниполь.

Раздался звук – стучали в тонкую деревянную дверь, едва способную защитить от сквозняка. Стучал не Винсен: Клара узнала требовательную дробь его родственницы Абаты.

– Миледи! Я знаю, что вы дома.

– Я нездорова, – откликнулась Клара.

– Вы уже второй день так говорите. Винсен волнуется – вдруг у вас женские трудности.

Клара рассмеялась наперекор себе.

– Как деликатно с его стороны.

Хозяйка постоялого двора переступила с ноги на ногу, заскрипели доски пола.

– Не хотела вам напоминать, – начала было Абата и умолкла.

Продолжение и не требовалось. Пришло время платить за комнату, а денег у Клары не было.

– Да, благодарю вас, – ответила она, по-прежнему не вставая с постели. – Я об этом позабочусь.

Шаги, в такт которым скрипели половицы, удалились в сторону кухни, Клара осталась одна. Сквозь окно, затянутое промасленным пергаментом, пробивался тусклый, грязный свет. В теле, словно налитом тяжестью, ныли все суставы, однако Клара с усилием приподнялась и, сев на постели, уткнула лоб в ладони. Кожа казалась липкой, волосы лежали на плечах бесформенной копной. Идти в особняк лорда Скестинина за деньгами, которые давал ей младший сын… Клара даже не знала, чем ее переполняло больше – надеждой или ужасом – при мысли о том, что Джорей и ее новообретенная дочь Сабига возвращаются в столицу.

Как ни крути, не идти было нельзя.

– Прекрати, – отчитала она себя. – Прекрати же!

Через час она вышла из гостиницы так, будто только что ступила на мостовую Кемниполя после возвращения из Остерлингских Урочищ. Волосы скрепляла лента; платье – одно из немногих, переживших смуту, – не вполне соответствовало последней моде, зато хорошо сидело и подол был чист. К счастью, Винсена услали к мяснику за припасами для постоялого двора, так что Клара отправилась в путь одна, и спорить с этим было некому. Скорее всего, она не смогла бы ему объяснить, почему не хочет смешивать одну свою жизнь с другой, хотя самого факта не отрицала.

Сын уже вернулся – это стало очевидно при первом же взгляде на особняк: здание оставалось скромным почти до неприметности, но над дверью развевались новые знамена, а с каменного фасада успели счистить мох и лишайники, которыми он зарос. Окна стояли открытыми, впуская в комнаты потоки воздуха; в одном из окон второго этажа колыхались от ветра желтые занавеси, по забывчивости слуг оставшиеся незакрепленными. У входа стоял незнакомый Кларе раб-привратник из йеммутов, прикованный к стене церемониальной серебряной цепью; бивни, выступающие из нижней челюсти, украшала черная узорчатая инкрустация. Клара, подойдя, улыбнулась ему.

– Миледи, – пророкотал йеммут; даже склонившись чуть ли не пополам, он был ей по плечо. – Чем могу помочь?

– Я пришла повидаться с Джореем Каллиамом, если он дома.

– Хорошо, миледи. Как позволите о вас доложить?

Отличный вопрос, допускающий несколько ответов.

– Его мать.

Сквозь окна гостиной лился солнечный свет, в жаровне ворчал и потрескивал огонь. Из-за тонкого запаха уксуса и мыла казалось, будто после стольких месяцев, проведенных в гостинице Абаты, возвращаешься домой, и Клара на миг расслабилась. Когда юная служанка из первокровных принесла чашку кофе и печенье, Клара благодарно кивнула и постаралась не проглотить все сразу.

На пороге комнаты возникла фигура – нет, не сын. Перед Кларой стояла Сабига Каллиам, урожденная Скестинин, в бледно-желтом платье, из-за которого тон лица казался теплее. Волосы струились по плечам мягкими прядями, которые не очень вязались с тонкими губами и серьезным взглядом. Клара встала; на миг ее охватила растерянность и даже испуг, однако тут же все прошло – Сабига шагнула к ней и обняла. От девушки пахло мятой и ромашкой, теплые объятия напомнили о летних днях. Беспокойство, о котором Клара даже не подозревала, разом схлынуло.

– Дорогая моя, – только и выговорила она, не найдя других слов.

Разомкнув наконец руки, обе женщины сели – теперь Кларе было не дотянуться до Сабиги, как ни хотелось взять ее ладонь в свою.

– Джорей скоро придет, – сказала Сабига. – Как вы провели зиму?

Слова прозвучали тяжело, почти покаянно. Клара неопределенно повела рукой.

– Всякое бывает. Когда лучше, когда хуже. Вряд ли стоило ожидать чего-то другого. Я взяла на себя смелость повидаться с внуком. Его назвали Пайндан – кажется, в честь кого-то из родных.

– Так звали моего покойного дядю, – объяснила Сабига. – Как он поживает? Мой… Как поживает мой сын?

– Мальчишка как мальчишка, – улыбнулась Клара. – Ест за троих, лезет куда не просят, радостно пачкает гостям колени уличной грязью.

Сабига, покраснев, кивнула. Для придворного-мужчины незаконный ребенок – лишь повод подосадовать, а то и прихвастнуть. Не одному лорду случалось взять бастарда в оруженосцы или определить его на доходное местечко. К женщинам двор относился совсем по-иному, и не только в этих случаях.

– А ты? – спросила Клара. – Я тебя не видела с самого вашего отъезда.

Сабига, вскинув брови, опустила взгляд.

– Джорей сказал, что нам важно участвовать в королевской охоте. Мой отец тоже так счел. На деле все оказалось… даже не знаю… долгим, изматывающим, унизительным и тяжелым. Джорей старается меня оградить и принимает на себя самое трудное, но его это угнетает, он стал мало спать. Да еще с пирами неизвестно, что неприятнее: когда не приглашают или когда приходится идти.

– Бедный мальчик!

В два коротких слова Клара сумела облечь целый огромный поток печали. Джорей ее младший сын, и мир с ним обходится суровее, чем с другими. Викариан благополучно выбрал духовное звание. Барриат до отъезда успел повоевать, но только на море, да и битвы ему достались не самые жестокие. Джорей же участвовал в уничтожении города и до сих пор этим мучится. Из-за чувства вины он и женился на Сабиге в надежде восстановить ее доброе имя, однако ее положение при дворе, которое он мечтал упрочить, теперь только сильнее пошатнулось. У Джорея, выдерживающего такой груз, хребет не иначе как из металла. По крайней мере, Клара на это надеялась.

– Бывали, правда, дни и полегче, – добавила Сабига.

– А ты сама? – спросила Клара, доставая из мешочка трубку и насыпая в нее щепотку дешевого табака. – На тебе ведь это не могло не сказаться.

На лице Сабиги мелькнула тусклая, странно суровая улыбка.

– Мне не так страшно. – Она вытащила из огня ветку и дала Кларе зажечь трубку от уголька. – Я привыкла, что на меня показывают пальцем и шепчутся. Даже почти радуюсь, что на этот раз судачат не о моем прошлом. Правда, большой любви к придворным это тоже не вызывает.

– Еще бы, – кивнула Клара и потянула в себя дым.

Повисла напряженная тишина. Сабига повела головой в сторону, затем в другую, подбирая слова. Клара ждала – она знала, что в такие мгновения слова находятся не сразу. Наконец Сабига разжала руки и заговорила:

– Я не знаю, как ему… помочь.

– Матушка! – воскликнул Джорей, врываясь в комнату.

Улыбка выглядела почти искренней.

Клара, вскочив, поспешила его обнять. Досада от того, что он не задержался еще на несколько минут, тут же исчезла от запаха его волос и от обхвативших Клару сильных рук. Мальчик уже давно вырос в мужчину, но это не мешало ей видеть в сыне все того же младенца, который некогда самостоятельно сел впервые в жизни, взирая на мир с торжеством на пухлом личике. В его объятиях она переставала быть и вдовой предателя, и той новой женщиной, которой еще не сделалась, – она чувствовала себя лишь матерью своего ребенка. Этого хватало.

Мгновение-другое – и Джорей разомкнул руки.

– Рад тебя снова видеть, – проговорил он.

– И я тебя, дорогой, – откликнулась Клара. – Сабига мне сейчас рассказывала, что охота оказалась таким же скучным мужским делом, как обычно, и я пыталась изображать, будто я по охоте истосковалась.

– Ты ведь никогда на королевскую охоту не ездила, – напомнил Джорей, садясь рядом с Сабигой.

– Я из вежливости сделала вид, – повела трубкой Клара, опускаясь на свое место, и Сабига, на лице которой мелькнуло удивление, вновь улыбнулась. – К сожалению, я вновь пришла попрошайничать.

– Не извиняйся, – ответил Джорей. – Мне неловко, что у тебя такая скудная жизнь, но…

– Мне вполне хватает, – перебила его Клара и добавила, стараясь сохранить все тот же беспечный тон: – Один из егерей твоего отца предложил помощь. Винсен Коу.

– Доверенный человек отца? – переспросил Джорей. – Который всегда его сопровождал, когда отец интриговал против Фелдина Мааса?

– Да, он самый, – подтвердила Клара.

Она посокрушалась про себя, что пришлось упомянуть егеря. Однако ей не хотелось создавать впечатление, будто она скрывает Коу от сына: Джорей ведь может узнать об этом откуда-нибудь еще – тем более сейчас, когда он вернулся в столицу. Она чувствовала, что вот-вот покраснеет.

– Его родственница держит постоялый двор и любезно выделила мне комнату, – добавила она. – Не самая роскошная часть города, но сейчас даже неизвестно, где лучше.

Она закашлялась якобы из-за попавшей в горло табачной крошки, пытаясь скрыть истинную причину бросившейся в лицо краски. К этой уловке она прибегала не впервые, хотя в последний десяток лет уж точно не приходилось такого делать. Джорей велел прислужнице подать воды, и Клара, пока осушала стакан, успела прийти в себя.

– Прости, – выдохнула она, извиняясь якобы за приступ кашля, а на деле за нечто более расплывчатое.

– Тебе сейчас лучше? – спросил Джорей.

Клара толком не поняла, что он подразумевал, и предпочла свести разговор к простейшему:

– Да, дорогой. Просто в горло что-то попало.

– Мне нужно было тебя повидать, – сообщил Джорей. – Я обдумываю способы вернуть нашей семье приличное положение.

– Вот уж нелегкое дело.

Джорей поднял ладонь, прося его выслушать:

– Ко мне приходил Гедер. Он… вроде как извинился. Кажется, он не прочь вернуть меня в придворную жизнь, несмотря ни на что.

– А ты не прочь вернуться? – спросила Клара резче, чем хотелось.

– Если он захочет.

Сабига взяла мужа за руку, будто успокаивая ребенка, однако он этого даже не заметил. Голос его звучал обыденно, только взгляд сделался более отчужденным.

– Гедер – лорд-регент, – продолжал он. – До совершеннолетия Астера, то есть еще несколько лет, он будет занимать место короля. Мы лишились поместья и городского особняка. Барриата нет. Я живу милостями жены и тестя, ты ютишься в гостинице на крохи от этих денег. Гедер не считает меня причастным к деяниям отца, несмотря на придворное мнение. Он может дать мне должность, которая вернет семье доброе имя.

– То есть ты его простишь, – уточнила Клара.

– Нет, – покачал головой Джорей. – Впрочем, какая разница? С прошлого года мир изменился. Мне нужно заботиться о тебе и Сабиге. Я хочу просыпаться по утрам в собственной постели. Хочу, чтобы Сабигу уважали. Чтобы тебя приглашали во все дома, куда сейчас не пускают. Если ради этого я должен преклонить колени перед ненавистным мне человеком – что ж, цена не так велика.

Джорей пожал плечами – Клара знала это движение: так он делал не только в младенчестве, но даже и в утробе. Клара, улыбнувшись, кивнула и перевела взгляд на Сабигу. В глазах девушки отражался тот же ужас – будто Клара смотрела в зеркало.

«Я тоже не знаю, как ему помочь», – мысленно произнесла она.

– Может, это к счастью, – сказал Винсен Коу.

– Странное какое-то счастье, – ответила Клара и отхлебнула пива.

Харчевня звалась «Желтая стена» и стояла на краю Разлома, неподалеку от Серебряного моста. Солнце только что село, и факелы во дворе, хоть и источающие тепло, нисколько не согревали. Зато пиво здесь подавали недорогое, а похлебка состояла не только из воды, так что харчевня казалась вполне пригодной.

– Джорей будет вхож туда, где можно услышать немало интересного, – заметил Винсен. – Даже одними визитами в «Медвежье братство» он соберет сведений столько, что вы их будете слать длинными письмами день через день. Что обсуждали, какие доводы выдвигала каждая из сторон. Может, он даже о приказах будет узнавать раньше, чем их отошлют в войска.

– Нет. Я не хочу его вмешивать. По крайней мере, напрямую. – Клара, склонившись к Винсену, говорила почти шепотом. – Если из-за его придворной должности меня пригласят попить чаю или посидеть за вязанием в кругу дам, я не откажусь. Однако не стану использовать Джорея без его ведома, а рассказывать ему я ничего не собираюсь.

– Благородно с вашей стороны.

– И я не стану сообщать врагу военные распоряжения. Я не предательница.

– Как скажете, миледи.

Во дворе харчевни, готовилась к спектаклю труппа бродячих актеров. Круглолицая девушка и средних лет мужчина зажгли сотню свечей в жестяных подсвечниках по всему краю сцены. Позади них виднелся темный Разлом, а дальше, на другой стороне расселины, – факелы и светильники, похожие на дальние звезды.

Клара, прихлебывая густое ароматное пиво, думала о том, считать ли себя предательницей. В конце концов, Гедер Паллиако – глава государства. Разница между крахом Паллиако и крахом империи неуловимо тонка. В прошлом Клара рисковала жизнью ради короля Симеона, причем без малейших сожалений. И сейчас она, восставая против государственной власти, гораздо острее чувствовала себя ревнителем о благе отечества, чем в прежние времена, когда пыталась поддерживать власть.

Однако Джорей прав. За прошедший год мир изменился. Рассеченный Престол, каким его знавала Клара, превратился в ничто. Остались прежними здания, город, даже люди, но суть империи – ее душа – стала совсем другой. Теперь сделалось возможным предать нынешнюю империю, не предав былую. Верная изменница – сочетание звучит и бессмысленно, и заманчиво. Интересно, можно ли хранить верность прошлому и не подчиняться его законам? Вопрос почему-то казался Кларе безмерно важным – то ли из-за пива, то ли по иной причине.

– Знаете ли вы… – начала она, однако Винсен помотал головой и указал на сцену.

– Спектакль, – пояснил он.

На сцену вышла темноволосая женщина с гордой мятежной улыбкой.

– Сюда! – разнесся в темноте ее голос. – Подойдите ближе, друзья! Кому недостает храбрости, пусть идет прочь, ибо наш рассказ – о великих деяниях и славных подвигах. Любовь, вражда, предательство и возмездие сойдут на эти подмостки, и предупреждаю: не все добро вознаграждается, не все зло получает по заслугам.

У Клары забилось сердце, комок подкатил к горлу. Слова звучали не то угрозой, не то еще хуже – обещанием.

– Подходите ближе, друзья! – продолжала темноволосая женщина. – Наша пьеса – как жизнь: в ней может случиться что угодно!