Кабинет магистры Исадау находился в середине здания и был на вид таким же непритязательным, как кабинет Китрин в кофейне. Правда, из-за окружающей среды он воспринимался совсем по-иному – так один и тот же драгоценный камень выглядит по-разному в оловянной оправе и в серебряной. Приходя к Китрин, любой понимал, что попадает в рабочее пространство, Исадау же проводила к себе посетителей через домашние помещения. При выходе от Китрин визитер видел вокруг себя городской рынок Порте-Оливы с королевскими гвардейцами, купцами, торговцами и карманниками, выкриками и смехом – царство коммерции. От Исадау выходили не просто через дом магистры, но и через дом ее брата, ее сестры, ее матери. По широким коридорам здесь бродили племянники и племянницы Исадау с друзьями или наставниками. Ее мать, Кихха, постоянно принимала гостей, так что даже днем обширный зал рядом со спальней матери полнился то поэтами, то священнослужителями, то тимзинскими женщинами со строгими лицами, которые вышивали на платьях цветы и солнце, усиленно игнорируя Китрин.

Йерин, брат Исадау, занимался лошадьми, так что конюшни принадлежали ему в той же мере, что и магистре. Кани, встречавшая Китрин на пристани, вела писцовую работу для банка, исполняла поручения Йерина и помогала матери, все это с равным прилежанием. Ярдему, Энен и Жуку предстояло служить вместе со стражниками Исадау, стоять с ними в караулах и сопровождать доставку платежей по городу, и при этом они считались гостями, которым отводилось место за семейным столом. В кухнях пахло фенхелем, тмином и корицей, и кормили здесь любого пришедшего. Главный повар, старый йеммут с черной кривой трещиной в левом бивне, каждый раз шумно возмущался тем, что его отвлекают от дела, но неизменно втягивал гостя в разговор, высвободиться из которого было не проще, чем из медовой ловушки.

Гостиниц и постоялых дворов в Суддапале не существовало. Путешественники стучались в двери и договаривались о пристанище с семьей, которая им откроет. Для Китрин здесь выходить утром из комнаты было то же самое, что в Порте-Оливе выходить на улицу: за порогом мог оказаться кто угодно, по какому угодно делу. И усадьба магистры Исадау – пусть и крупнее, и представительнее многих – была лишь одной из сотен других, составляющих пятиградие. В первые дни Китрин живо чувствовала, как мечется разум, пытаясь переложить культуру Элассы на понятия, знакомые по старому опыту. Усадьба – это как деревня на одну семью, конкурирующая с соседними такими же. Или как домашнее хозяйство семьи со всей родней, предоставленное к услугам обитателей и помогающее в любой их деятельности. Или как поместье у аристократов, только без налогов и податей от крестьян. Лишь спустя некоторое время, после долгого осмысления и многочисленных подступов, Китрин начала воспринимать усадьбу как она есть – и даже тогда такой образ жизни оставался для нее совершенно чуждым. И открытость была не единственной непривычной чертой.

– Подержать обувь? – спросил Ярдем.

Десятидневье здесь отмечали как праздник, не зависящий от традиционной недели, но попадающий на каждый из семи дней с численной точностью, которая казалась сродни музыке. На рассвете певчие из базилики, с бронзовыми колокольчиками в руках, начинали свой путь через город, сзывая народ на молитву. К ним босиком выходили и верующие, как мать Кихха и Йерин, и люди вроде Исадау и Китрин, которым была важна репутация среди верующих, – и вливались в процессию.

– Спасибо, – кивнула Китрин, вручая Ярдему кожаные башмаки. – Мостовая как лед. Надеюсь, летом будет проще.

Тралгут, держащий в руках собственные разлапистые сапоги из кожи, расплылся в мягкой собачьей улыбке.

– Наверное, да.

Рядом с ним стоял Жук, принадлежность которого к тимзинской расе делала его больше похожим на члена семьи Исадау, чем на стражника из банка Китрин. Энен осталась приглядывать за усадьбой. В городе существовал отдельный вид шуток о том, кто что обнаруживал в доме после церемонии. Оставлять дома часть семьи считалось приемлемым компромиссом между почитанием Бога и данью человеческой природе.

Певчие подошли ближе; над низким гулом голосов волнами разливался звон колокольчиков. Китрин, вздохнув, приняла позу, которой некогда научили ее мастер Кит с Кэри, и вместе с семьей Исадау ступила на мостовую. Процессия двигалась неспешно, чтобы даже старики не отставали, и Китрин, идя по широким улицам Суддапала, бездумно разглядывала толпу. Процессию по большей части составляли тимзины, среди них мелькали крупные тела йеммутов и высокие фигуры тралгутов с торчащими вверх ушами. Цинн и первокровных, кроме Китрин, не было – ее бледная кожа и светлые волосы выделялись среди этого потока, как звезда на фоне ночного неба, так что на Китрин то и дело бросали любопытные взгляды, и она раз за разом пыталась побороть внутреннюю неловкость.

Город с этой стороны спускался в сторону моря, сверкающего на юге, как ослепительно-белое пространство за сияющей солнечной дымкой. Небо над ним отливало бледным опалом.

У плеча Китрин возникла магистра Исадау; Китрин встретила ее формальным кивком. В глазах магистры на миг мелькнуло что-то вроде подсчетов, и она ответила тем же.

– Нынче утром вы хорошо выглядите, Китрин.

– Спасибо, – сказала Китрин, стараясь перекрыть голосом песнопения и звон.

– Я видела, что вы уже начали изучать банковские книги.

Китрин огляделась – вокруг толпа, беседы о внутренних делах банка мог услышать кто угодно, и все же слова магистры приглашали к разговору. Внутренности ее сжались, как крыса при виде пса, однако Китрин не вполне понимала, в чем здесь опасность.

– Да, – ответила она. – Мне бы посидеть над ними сегодня.

– Думаю, мы найдем для этого время. После церемонии я бы хотела вас кое с кем познакомить.

Китрин осторожно улыбнулась.

– Как сочтете полезным, – произнесла она тоном порадостнее.

– Ати Исадау! – раздался сзади голос.

Под раздраженными взглядами толпы, тяжело дыша и прижимая к боку черную чешуйчатую ладонь, к ним проталкивался тимзинский мальчишка лет тринадцати.

– Ати Исадау! – добравшись наконец до магистры, выдохнул он. – Там гонец! С пакетом для вас. Из главной дирекции.

Улыбка Исадау вышла вполне теплой – может, она и вправду шла от души.

– Благодарю, Салан, – серьезно произнесла магистра. – Спасибо, что сообщил.

Салан… Китрин не сразу вспомнила, где она слышала имя. Стало быть, это и есть тот самый племянник Исадау, сын брата, решивший влюбиться в чужеземку из Биранкура. Он взглянул на Китрин, затем попытался отвесить поклон прямо на ходу – довольно успешно.

– Да, – повторила за магистрой Китрин, – спасибо.

Мальчишка попытался что-то сказать, но сбился и вместо ответа резко кивнул, явно с желанием выглядеть помужественнее. Держась между Китрин и Исадау, он зашагал с ними к храму.

– Я обучаюсь солдатскому делу! – заявил он без всякого повода.

Ярдем, идущий по другую сторону от Китрин, кашлянул. Лишь тот, кто годами путешествовал с тралгутом бок о бок, уловил бы в этом звуке нотку веселья.

– Вот как? – произнесла Китрин.

– Хожу заниматься с прошлого года, – отчеканил Салан. – Школа хорошая. Под началом капитана, который наемником прошел половину войн в Кешете.

– Как его имя? – спросила Китрин.

– Кароль Данниан. Мастер Данниан, так мы его зовем.

Китрин взглянула на Ярдема. У того лицо оставалось строгим и бесстрастным, лишь наклоненные вперед уши свидетельствовали о том, что он старается не упустить ни звука. Сердце Китрин забилось сильнее. Реакция Ярдема на произнесенные слова говорила ей больше, чем сами слова.

– В самом деле? – сказала она.

– Я в этой школе всего полгода, а у меня уже третья ступень, – с гордостью доложил Салан. – А в конце лета мастер Кароль возьмет с собой десять лучших бойцов в Киарию, на гарнизонную службу. В нынешнем году я туда не попадаю. Может, в следующем.

– Гарнизонная служба – дело нелегкое, – заметила Китрин.

Салан гордо выпятил грудь, а в лице появилась такая серьезность, что смеяться было бы совсем уж жестоко.

– Киария – это старинная твердыня, – заявил Салан. – Ее никто не смог взять. Даже под гнетом Фалина она не пала, за все тридцать лет! В гарнизон берут только лучших бойцов. Мастер Кароль так говорит.

– Ему лучше знать, – согласилась Китрин. – А военная школа далеко от усадьбы?

– Нет, школа мастера Кароля внизу, у пристаней. Он туда приглашает разных людей, чтобы нас тренировали. В прошлом месяце был один хаавирк, Сеп Байлан, он меня научил тигровому захвату. Это когда враг теряет сознание за три вздоха. Если все правильно сделать.

Процессия дошла до последнего поворота, и перед глазами предстала базилика. До высоты двух таких ростов, как у Ярдема, возносились стены из гранита, а потом еще на три – из мореной древесины. Широкие двери из окованного железом дуба стояли распахнутыми, рядом с ними остановились певчие. Исадау неосознанным материнским движением коснулась Салана ладонью.

– Ступай найди для нас скамью, пожалуйста, – попросила она, и Салан поспешил вперед, радуясь заданию. – Страшно гордится, – с улыбкой добавила Исадау, обращаясь к Китрин.

– Это заметно, – ответила та. – Не так уж плохо заниматься делом, которое нравится.

– Наверное. И все же я надеялась, что он выберет что-нибудь не такое опасное для жизни. Одно время я думала, что он пойдет по стопам Йерина, займется лошадьми и ковкой подков, однако…

– Простите, магистра, – прервал ее Ярдем. – Из-за лошади тоже можно погибнуть. Я знал нескольких, кто получил копытом в лоб. А при гарнизонной службе в Киарии скорее умрешь от скуки, чем от клинка.

Магистра Исадау проследила глазами за Саланом, пробирающимся сквозь толпу в дверях, и в задумчивости потерла пальцы – раздался мягкий сухой звук, напоминающий шелест страниц древнего фолианта.

– Видимо, это верно, – произнесла она. – И все же он мог бы избрать другое занятие, не так явно напоминающее мне о том, что он уже не ребенок.

Над головами вздымался арочный свод базилики – недосягаемый, как горная вершина. Свет тысячи свечей отражался от темных деревянных скамей так, что казалось, будто дерево вбирает в себя лучи и вновь возвращает их в мир более яркими, преображенными неведомым волшебством. В воздухе стоял аромат амбры, роз и тропической мяты, веяло теплом тел и свечного пламени. В нефе, под массивным изображением дракона из розового дерева, стоял тимзинский священнослужитель. Раскинутые драконьи крылья, простираясь в стороны, переходили в стены, словно обнимая всю базилику. Крупная резная голова дракона смотрела то ли сочувственно, то ли презрительно. Или, может, Китрин видела в ней лишь то, на что сама надеялась или чего боялась. Однако, как ни посмотри, резная работа при этом поражала искусностью.

Китрин опустилась на внешний край скамьи, Ярдем уселся рядом и передал ей башмаки, в которые она сразу же сунула запачканные и онемевшие от холода стопы, радуясь, что теперь ноги хотя бы начнут согреваться. Свои сапоги тралгут поставил на землю. Процессия все не иссякала, в широком и наполненном эхом пространстве нарастал гул голосов. Китрин накрыла ладонью руку Ярдема.

– Что за Кароль Данниан? – произнесла она, ощутимо понизив голос, но избегая говорить шепотом, который всегда обращает на себя внимание. – Ты его знаешь?

– Знавал. Впрочем, давно. Годы назад.

– И все же вдруг ему что-то известно? Вдруг у него есть вести от Маркуса? То есть от капитана Вестера.

– Может, и так, – бросил тралгут, нахмурив лоб и откинув уши назад.

– Спросишь?

– Могу.

– Я на него не сержусь, – заверила его Китрин поспешно. Может, даже слишком поспешно. – Он был вправе уйти. Договор это позволял. Да только… Я хотела с ним поговорить. Попрощаться.

«Спросить о причинах», – добавила она мысленно, зная, что никогда не произнесет этого вслух.

Маркус Вестер, начальник стражи ее банка, некогда оказался единственным человеком, который ее поддержал и спас от гибели. Если он уехал, пока Китрин путешествовала в Карс и Кемниполь, если покинул банк, не оставив ей ни строчки с объяснением причины, – ее не должно это волновать. У нее перед ним не было никаких обязательств, да и капитан исполнил все договоренности до последнего слова. Однако Китрин раздражало его исчезновение. Более того – жгло болью.

У нее сейчас полно забот: сначала год ученичества у магистры Исадау, затем возвращение в Порте-Оливу к собственному филиалу банка и – страшно подумать – к Пыкк Устерхолл. Чем бы ни занимался сейчас Маркус, Китрин к этому непричастна. И все же ее тянуло узнать, что в его жизни оказалось для него важнее, чем она.

Ярдем кивнул, и Китрин как будто уловила в его лице следы того же беспокойства. Он знал Маркуса куда дольше, чем она, был его правой рукой и даже, судя по всему, служил ему опорой в самое тяжелое время. И она слегка устыдилась – ведь невольно напомнила ему сейчас, что после ухода Маркуса он тоже остался в одиночестве, как и она.

– Ты ведь понимаешь, – тихо сказал Ярдем, выбирая слова с такой осторожностью, будто пытался рисовать по яичной скорлупе, – что капитан не уехал бы… без причины.

– Возможно, – сказала Китрин. – И все-таки любопытно, что же его заставило. Попробуешь выяснить?

Ярдем дернул ухом, звякнули серьги.

– Поговорю с Даннианом, – пообещал он. – Может, что-нибудь узнаю.

Китрин, сжав напоследок его пальцы, убрала руку. Священнослужитель, стоящий в нефе, поднял ладони, и толпа затихла. Колокольчики смолкли, по храму трижды разнесся густой, вибрирующий звук гонга. Священнослужитель свел ладони и с возгласом раскрыл их вновь. Из кончиков пальцев рванулись, завихряясь в воздухе, золотистые и зеленоватые потоки пламени. Ярдем хмыкнул, затем в ответ на взгляд Китрин пожал плечами.

– Ведуны не должны идти в священнослужители, – пояснил он тихо, чтобы никто другой не услышал. – Слишком сильное искушение сыпать эффектами напоказ.

– Чересчур ярко, – согласилась Китрин под пронзительный голос священнослужителя, декламирующего отрывки из храмовых книг.

Она изобразила вежливую полуулыбку и задумалась о своем.

О прибытии гонца вспомнила только вечером, когда ее позвала к себе магистра Исадау.

Магистра Исадау сидела, скрестив усталые ноги и закинув их на стол. Пламя в светильнике чуть подрагивало от ночного ветерка. Она настолько углубилась в чтение письма, написанного банковским шифром, что долго не шевелилась и не поднимала глаз на Китрин. Наконец заметила присутствие гостьи и кивнула ей на низкий диван. Китрин села. Магистра Исадау в задумчивости постукивала свернутыми листами письма по кончикам пальцев. Выражение ее лица в сумраке было почти не разглядеть.

– В Карсе, – сказала она наконец, – Паэрин утверждал, что Антея не будет представлять серьезной угрозы в ближайшие несколько лет, а то и дольше. Вы не согласились.

– Да, – подтвердила Китрин.

Исадау протянула ей письмо. Китрин, миг помедлив, взяла его в руки. Почерк – несомненно Паэрина Кларка, шифр ей знаком не хуже обычных букв. Зато слова звучат совершенно иначе, словно произносятся другим голосом. «Мы знакомы, однако вы вряд ли меня помните. По причинам, которые станут ясны позже, я предпочту пока не открывать вам свое имя». Она перевернула страницу, глядя на почерк.

– Судя по всему, кто-то пришел к тем же выводам, что и вы, – проговорила магистра Исадау. – Безликий голос ниоткуда. Такое случается чаще, чем вы можете себе представить, и автор обычно либо маловменяем, либо жаждет денег. Однако в нынешнем случае… Комме и Паэрин адресовали письмо мне, но на деле оно для вас.

Китрин внимательно прочла письмо от начала до конца. Она даже не знала, что прежде какая-то часть ее была сжата в комок, – она поняла лишь, что комок этот только что исчез. Впервые за многие недели сумбур в мыслях улегся, разум стал холодным и ясным. Она словно перенеслась на время в Кемниполь и, насколько позволяла память, вновь прошла по тем улицам, что упоминались в письме. Одни подробности дополнялись другими: тюрьмы, продовольствие, оружейное производство, растущее насилие против неимущих и слабых, неприязнь к тимзинам с их заговором, в который ни на грош не верили ни автор письма, ни Китрин. Наконец она свернула письмо и замерла, устремив взгляд на танцующий язычок пламени в светильнике. Китрин ничего не видела вокруг себя. Она вновь очутилась в сумрачном и пыльном подземелье, где пряталась с Астером и Гедером, где разгадывала с ними загадки о древних драконах и давних войнах. Если тот Гедер Паллиако, которого она знала, совершает такие деяния, то для чего он это делает? На миг она увидела его таким, каким он предстал в последнюю их встречу: Гедер Паллиако, распространяя вокруг себя запах рвоты и чужой крови, неловко пытается пригласить ее на чай.

Китрин содрогнулась.

– У Комме в связи с этим есть ко мне вопрос?

– Ничего конкретного. Просто ваше впечатление от автора. Совпадает ли ваш опыт с тем, что он пишет?

– Да. Что касается автора… Факты в письме вполне для меня ожидаемые. Или очень близки к тому. Выводы правдоподобны. Я была в Кемниполе лишь однажды и при очень своеобразных обстоятельствах, но я бы сказала, что автор дает более правдоподобную картину, чем Паэрин.

– То есть вы бы доверяли этому источнику?

– Без знания о том, что это за человек, – нет. Но следующее письмо я бы читала внимательно и не стала бы его недооценивать. И я бы готовилась к очередной антейской войне, хоть и не знаю с кем.

– С Саракалом, – сказала Исадау, поднимаясь с кресла. – Из Асинпорта пришло донесение от друзей Комме: флот лорда Скестинина направляется на восток и дальше на юг. Комме предполагает, что Антея выйдет в поход весной, если еще не вышла.

Китрин лишь склонила голову, хотя в груди похолодело от ужаса.

– Что предпринимает банк?

Исадау, сжав хитиновые губы, кивнула:

– Мы заключили договоры на припасы. Продовольствие, разумеется. Выкупили все доступные страховые контракты на караваны, отправляющиеся на север. Вложили деньги в три корабля, способные найти дополнительный маршрут.

– А местные деньги и пряности? Будем перевозить?

Исадау покачала головой.

– Антея не сможет победить Саракал, – сказала она. – Семейные общины друг друга недолюбливают, и мелкие интриги для них не редкость, но ничто не объединяет их так, как общий враг. Антейская империя даже на пике своей мощи понимала, что наши границы ей проще соблюдать, чем нарушать, а сейчас – что бы ни думал лорд-регент – Антея ослаблена. Возможно, война окажется долгой и кровавой. Есть шанс, что сместятся границы. Не исключено, что Антее удастся завоевать Нус, хотя я в этом сомневаюсь. Голод и тяжелые потери, безусловно, будут с обеих сторон. Но Саракал устоит.

– Стало быть, вы не допускаете, что лорд-регент сюда дойдет?

– Даже великие правители скованы законами мира. Имперские амбиции, сколь угодно крупные и безрассудные, ограничены количеством солдат, лошадей и осадных машин. При этом огромная часть территории Саракала будет сопротивляться вторжению. Если антейские войска войдут в Суддапал, это будет значить, что сущность мира изменилась так, как не менялась со времен падения драконов. Поэтому – нет, антейцы сюда не придут. Ни на моем веку, ни на вашем.