Конгресс и по сей день сохраняет свою неизведанность, и это несмотря на то, что к настоящему моменту накопилось целое море литературы как об образе межвоенного СССР у зарубежной аудитории, который формировали прежде всего очерки и путевые заметки там побывавших[34], так и о первых шагах культурной дипломатии самого Советского государства[35]. Холодная война поощряла простые ответы на вопрос о том, были ли способны пропаганда и дипломатия Советского Союза сформировать позитивные или переломить негативные представления о себе у зарубежной аудитории. Вышедшие в этот период работы советских историков и продолжателей их традиции подчеркивали мощь «советского культурного наступления»[36], явно преувеличивая значение этой сферы для политического руководства СССР. На Западе сусальным образам большевистских «прогрессоров» противопоставлялись худые крыши потемкинских деревень.
В активе зарубежных историков и политологов той эпохи было повышенное внимание к ресурсной базе советской культурной политики и особой роли, которую играл «железный занавес» в формировании идеализированных образов того, что за ним находилось. Их отзвуки можно найти и в достаточно свежих трудах обличителей тоталитарного прошлого, настаивающих на превосходстве модели открытого общества: «В эпоху зарождающегося массового туризма было крайне необычно, что страна, большинство граждан которой жили в унизительной нищете, не останавливалась ни перед какими расходами, лишь бы иностранцы говорили и писали о ней только в восторженных тонах»[37].
В нынешнем веке акцент сместился от механизмов «мягкой силы», которые одним из первых опробовало государство большевиков, к ее объектам, самим западным интеллектуалам. Исследователи стали делать акцент не на замыслах советского руководства, а на их восприятии «гостями», т. е. на том, какой увидели Россию «политические пилигримы» из далекого и близкого зарубежья. Здесь сохраняет свое лидерство топос «самообмана», «разрушительных иллюзий», «сияющей тьмы», вспоминается бессмертное пушкинское «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад». Общим местом подобного подхода является признание того, что метафизический образ «дивного нового мира», дошедший до нас в свидетельствах любопытных иностранцев (как позитивно, так и негативно настроенных), отражал не столько реалии строящегося социализма, сколько внутренний настрой данного типа людей, видевших в СССР то, что они хотели увидеть.
«Прибывающему в Москву „попутчику“ нельзя было остаться просто туристом, наблюдающим происходящее извне; он внутренне обязывался взвалить на себя груз свидетельства, стать, так сказать, материалистическим евангелистом»[38]. Плоды его творчества стали важным фундаментом «социалистического реализма», выдававшего желаемое за действительное не из желания кого-то обмануть, а из уверенности, что единичные примеры образцовых колхозов и фабрик, больниц и тюрем в самом скором будущем станут явлением массовым и типичным[39].
Еще в 1970‑е годы сформировалось стержневое направление дискуссий как в исторической науке, так и в литературоведении, которое можно кратко сформулировать как вопрос о соотношении априорности и адекватности. Видели ли «друзья» только то, что хотели увидеть в соответствии со своими собственными представлениями о «свете с Востока», были ли они ослеплены[40] потемкинскими деревнями, которые выстроила к их приезду приглашающая сторона, или их впечатления остаются важным (и до сих пор не оцененным по достоинству) источником[41], который дает нам возможность взглянуть на реалии той эпохи «снизу», зарядиться энтузиазмом тех рабочих и крестьян, врачей и красноармейцев, которые старались показать «товар лицом», искренне веря в то, что их пока еще скромные успехи станут теми «ростками социализма», которые искали в советской действительности иностранные гости?
К сожалению, поучительные уроки Конгресса оказались почти забытыми и сводятся современными российскими исследователями к нескольким малозначимым аспектам, обозначая его либо как часть борьбы против угрозы войны, либо как шанс увидеть Россию собственными глазами, которым воспользовались зарубежные левые интеллектуалы. Позитивной стороной данного подхода, которым грешат литературоведы, является введение в научный оборот огромного пласта мемуаров, которые написали гости из интеллектуальной элиты западного мира[42]. Ранее, в годы холодной войны, подчеркивалось их влияние на общественные настроения своих собственных стран: живые впечатления людей, побывавших по ту сторону «железного занавеса», становились оружием в идеологической борьбе и в конечном счете «могли бы повлиять на определенные аспекты политики Запада по отношению к СССР»[43].
Исследования последних лет доказывают, что «горизонт ожиданий» приезжавших в СССР попутчиков, и прежде всего левых интеллектуалов, отнюдь не ограничивался идеологическими стереотипами о «дивном новом мире», которые им смогли навязать радушные хозяева. Им пришлось бороться с самими собой, не только преодолевая и корректируя идеализированные образы, но и тщательно выбирая, что из своих разочарований представить, а что скрыть от читающей публики[44]. Не игнорируя необходимости дать свое мнение по данному вопросу, автор настоящей работы сосредоточивает внимание на ином аспекте, имеющем прямое отношение к Конгрессу друзей и фактически синтезирующем оба тематических поля, обозначенных в начале раздела: почему «мягкая сила» советского примера так быстро выдохлась, или максимально конкретно: почему огромные ресурсы и усилия, затраченные принимающей стороной на организацию Конгресса, не дали ожидаемого результата. Вопрос о соотношении директив сверху и инициативы снизу, дисциплины и спонтанности, закрытости и свободы, наконец – один из тяжелых «русских вопросов», ответ на который все еще не найден.
Исходя из этого, автор хотел бы посмотреть на Конгресс не сверху или снизу, а изнутри, включая сюда и высшие этажи партийной власти, которая одобрила инициативу, идущую из низов коминтерновского аппарата, и целый сонм советских общественных и государственных структур, которым было поручена реализация этой идеи на практике. Читатель сможет сам составить представление о том, в каком соотношении находились стратегическая задумка и ее практическое воплощение. В последнем случае не обойтись без мнения иностранцев – участников Конгресса, внимавших тому образу Советского Союза, который представляли им радушные и строгие «хозяева», а затем в своих письмах, докладах, статьях и книгах выражавших свои впечатления об увиденном.
В ходе исследования предстоит понять, почему в общественное пространство, открытое внешнему миру, попадали практики, характерные скорее для большевистского подполья дореволюционной эпохи. Речь идет о том, что подготовка Конгресса велась в большом секрете, а авторство столь масштабного мероприятия, на первый взгляд очевидное, категорически отрицалось. «Ни Коминтерн, ни ВКП(б) не были устроителями этого конгресса, они воздержались от сколько-нибудь непосредственного влияния на него»[45].
Стиль книги далек от строгости академического труда, но ее структура следует логике научного исследования. Во введении перед читателем раскрывается исторический контекст второй половины 1920‑х годов, сделавший проведение Конгресса друзей СССР возможным и даже необходимым. Сталин и Бухарин, в тот момент еще равноправные партнеры, освободившись от давления со стороны «объединенной оппозиции», получили широкую свободу маневра, что открывало перспективу новых зигзагов «генеральной линии». В первых главах речь пойдет о рождении самой идеи этого мероприятия, а также о бюрократической кухне Коминтерна и советских ведомств, на которой претворялось в жизнь соответствующее решение партийного руководства.
Затем внимание автора переносится на гостей, приглашенных на празднование октябрьского юбилея и неожиданно для себя ставших делегатами Конгресса. Наряду с рабочими делегациями, приезд которых лоббировал Сталин, в Москву прибыли общественные деятели, писатели, знаковые фигуры науки и искусства, которых объединяли интерес и симпатия к невиданному социальному эксперименту, развернувшемуся в Советской России. Считаясь «буржуазными попутчиками» пролетарской революции, они, по мнению Бухарина и его окружения, могли выступить в роли фактора, противодействующего планам мирового империализма по удушению СССР.
Никогда ранее такое количество иностранных «друзей» не оказывалось одновременно на российских просторах. Ритуал «советского гостеприимства» отрабатывался на ходу, гости на личном опыте переживали бюрократический хаос, бытовые неурядицы и идеологическую косность хозяев, но в то же время отмечали те ростки нового образа жизни, которые могли бы прижиться у них на родине.
День 7 ноября 1927 года, вошедший в историю и масштабной манифестацией московских рабочих, и последним публичным выступлением троцкистов, представлен в двух главах, предваряющих центральный раздел книги, посвященный собственно Конгрессу. Автора интересовала прежде всего реакция иностранных гостей на презентацию «нового мира», которая отнюдь не обязательно следовала логике «организованного восторга». И наконец, книгу завершают главы, посвященные оценкам юбилейного мероприятия, которые были даны его участниками и организаторами, а также тому наследию, которое оно оставило в политической и культурной жизни межвоенной Европы.
Конгресс друзей СССР принял эстафетную палочку от первых форумов Коммунистического интернационала и передал ее будущим «встречам передовой всемирной общественности», которые стали визитной карточкой советской «мягкой силы». С течением времени спектр обсуждаемых тем и состав участников на московских площадках неизменно расширялись, получив новый импульс после превращения СССР в ядерную сверхдержаву и начала разрядки. Рабочим спартакиадам межвоенных лет наследовали Олимпийские игры, дважды проводившиеся в СССР – России, комсомольским слетам – международные фестивали молодежи. Автору удалось не только увидеть некоторые из них воочию, но и поработать гидом-переводчиком как на Олимпиаде-80, так и на Всемирном фестивале молодежи и студентов 1984 года[46]. Хочется верить, что бесценный личный опыт, приобретенный на этих мероприятиях, нашел свое отражение при подборе и интерпретации материала, собранного в книге. Без него ее попросту не было бы. Как не получилось бы исследование без всемерной поддержки коллег-архивистов А. С. Кочетовой (РГАСПИ) и Ф. И. Мелентьева (ГА РФ), за что его автор выражает им свою искреннюю благодарность.
И последнее замечание во вводной части. В ходе работы над книгой автору, который пытался сохранить академическую невозмутимость, не раз вспоминалась бессмертная фраза В. С. Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Надеюсь, будущему читателю придут на ум и более уместные аналогии.