С международной пролетарской солидарностью во второй половине 1920‑х годов дело обстояло гораздо менее благополучно, чем в 1919 году, когда по инициативе Ленина был создан Третий (Коммунистический) интернационал, провозгласивший себя «генеральным штабом мировой революции», которая мыслилась его отцами-основателями как мультипликация большевистского шаблона во всемирном масштабе[15]. За прошедшие годы он так и не приблизился к поставленным целям, его Исполком и примыкавшие к нему общественно-политические организации, так и оставшиеся в Москве, превратились в бюрократические учреждения, творившие пламенные резолюции и рассылавшие по всему миру своих эмиссаров.
Борьба за массовую базу коммунистического движения, развернутая после провозглашения тактики «единого рабочего фронта» в конце 1921 года, не дала сколько-нибудь значимых результатов. В период «просперити» трудящиеся вполне доверяли своим социал-демократическим вождям, контролировавшим профсоюзы. Как справедливо заметил Э. Карр, «рабочие в западных странах больше не были революционными рабочими; они боролись за то, чтобы улучшить свое положение внутри капиталистической системы, а не за то, чтобы сломать ее»[16]. Политика «мелких шагов», интеграции в существующую политическую систему действительно приносила пусть медленные, но ощутимые успехи. На теоретическом фронте новации таких идеологов демократического социализма, как Карл Каутский и Отто Бауэр, выглядели гораздо привлекательнее наскучившего догматизма коммунистической прессы.
Она звала в «последний и решительный бой», но попытки организации Коминтерном «пролетарских восстаний» в Германии и других странах Центральной Европы неизменно проваливались. Ответственность за это в Москве возложили на социалистов той или иной страны. Их именовали социал-предателями и даже социал-фашистами, отказываясь в том числе от частных и тактических (на парламентских выборах) союзов с ними. Раскол рабочего движения Европы приобрел характер устоявшегося противостояния, в котором ни одна из сторон не была готова идти на уступки.
При этом независимым наблюдателям было совершенно очевидно, что именно социал-демократические партии, включая английских лейбористов и французских социалистов, являлись единственной политической силой (за исключением самих коммунистов), которая выступала за нормализацию отношений с СССР. Их пацифистский потенциал, который основывался на опыте Первой мировой войны, гарантировал, что они не проголосуют за военные кредиты, если речь пойдет об агрессии против Советского Союза. Демонстративное игнорирование массовых рабочих партий Коминтерном, получившее позже название тактики «класс против класса» и подразумевавшее отказ от выдвижения совместных кандидатов на парламентских выборах, явно не способствовало «разрядке» в международном рабочем движении.
Парадоксально, но именно Бухарин стал инициатором поворота коммунистов к очередному приступу сектантства, который пришелся все на тот же 1927 год. Его левым радикализмом, хлесткой публицистикой и детской прямотой восхищались зарубежные соратники большевиков еще до захвата власти последними. Клара Цеткин называла Бухарина «Гаврошем революции». К началу 1927 года у него появилось «окно возможностей», властный потенциал и свобода для теоретических изысканий и политических новаций. К их числу относилось и новое толкование тактики «единого рабочего фронта». Теперь этот фронт следовало ковать только «снизу», и его содержательным стержнем становилась защита Советского Союза от империалистической агрессии. Конгресс друзей СССР должен был стать одним из инструментов такой модификации, и его поддержка Бухариным не вызывает сомнений. Однако одна новация буквально «съела» другую, и левый поворот Коминтерна открыл полосу самых бесполезных лет в истории этой международной организации.
Логике братоубийственного конфликта в европейском социалистическом движении следовала и внутрипартийная борьба в ВКП(б), развернувшаяся после смерти Ленина и достигшая апогея к 1926 году, когда сформировалась «объединенная оппозиция» во главе с Л. Д. Троцким, Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. Коминтерн и каждая из его национальных секций были вынужденно вовлечены в этот процесс, что привело к расколам уже внутри отдельных компартий. Их политические противники справа и слева не без оснований указывали на то, что коммунисты погрязли в бесплодных склоках и повседневные интересы реально существующих рабочих им совершенно неинтересны. В то время как оппозиционеры громили «оппортунистическое перерождение» Коминтерна (пикантная деталь заключалась в том, что председателем его Исполкома на протяжении первых семи лет оставался тот же Зиновьев), его новые лидеры отдавали себе отчет в том, что необходимо искать новые пути привлечения на свою сторону европейских рабочих.
На Седьмом пленуме ИККИ в конце 1926 года финн Отто Куусинен, выступивший с докладом о ближайших задачах компартий, в духе черной поэтики описал текущую ситуацию: «Бывают времена, когда массы бесстрашно заявляют себя сторонником революционной партии, времена, когда возникает бурный спрос на коммунизм. Это – периоды острой революционной ситуации. В некоторых странах существует обычай собираться толпой в вечер свадьбы возле дома невесты и вызывать ее на балкон. Но свадьба бывает не каждый день»[17]. В условиях ее (революции) отсутствия следует обратить особое внимание на «несознательных сторонников коммунизма», таких как рабочие, готовые защищать СССР, но не готовые подчиниться жесткой дисциплине коминтерновских секций.
Куусинен раскритиковал сектантство коммунистов, которые отказываются от участия в работе общественных организаций, если не имеют в них абсолютного большинства. «Наши неопытные товарищи зачастую побаиваются чрезмерно самостоятельного левого движения, внешне беспартийной работы и пр. Они побаиваются своего рода конкуренции и усматривают в такой работе опасный оппортунизм, с которым надлежит яростно бороться»[18]. Оставим в стороне вопрос о том, что на заре Коминтерна именно «большевистская твердость» по отношению и к соперникам, и к союзникам рассматривалась как главное качество коммуниста. В качестве позитивного примера вовлечения в политику беспартийных рабочих упоминалась деятельность Международной рабочей помощи (Межрабпома), сумевшей вовлечь в свою орбиту значительное число беспартийных трудящихся. Германские социал-демократы были вынуждены основать благотворительное общество, конкурирующее с Межрабпомом, завершил свою мысль Куусинен, не забыв добавить для перестраховки, что и у последнего бывают ошибки и даже «оппортунистические уклоны».
Одним из удачных примеров обеспечения массовой поддержки извне стали поездки в СССР делегаций зарубежных рабочих, традиция которых сложилась еще в начале 1920‑х годов. Находясь под впечатлением антивоенной кампании английских докеров во время советско-польской войны, Ленин в своем выступлении 2 октября 1920 года особо подчеркнул, что «как только международная буржуазия замахивается на нас, ее руку схватывают ее собственные рабочие»[19]. Вождь большевиков неоднократно повторял свою мысль о необходимости привлекать в Россию как можно больше иностранных трудящихся, чтобы разоблачить ложь буржуазной прессы о реальном положении дел в стране пролетарской диктатуры. Этот тезис стал одним из ключевых нарративов ранней советской пропаганды, рисовавшей буквально лубочные картинки волшебного прозрения. «Ленин знал, что если Советской земли коснется трудовой пролетарий и крестьянин Запада, то, как бы ни были опутаны они ложью и клеветой, как бы ни были засорены их мозги измышлениями желтых социал-демократических вождей, – пролетарское чутье подскажет рабочим, что в Советской России творится величайшее в мире дело строительства социализма»[20].
Весной 1920 года, накануне Второго конгресса Коминтерна, поездку по России совершили делегации итальянских социалистов и английских лейбористов[21]. На их «прозрение» возлагались большие надежды, для работавших с ними функционеров были разработаны детальные инструкции. Хотя гости так и не стали катализатором раскола в собственных партиях, опыт был сочтен имеющим положительное значение. Однако конфликт двух течений в социалистическом рабочем движении приобрел настолько острый характер, что о визитах ведущих западных социалистов можно было и не мечтать. Пожалуй, единственным исключением стал их приезд как защитников на суд против лидеров партии правых эсеров, состоявшийся летом 1922 года. Лишь два года спустя внимание было переключено на «низы», и в ноябре 1924 года в СССР прибыла первая делегация английских рабочих, за которыми последовали немецкие пролетарии[22].
Сталин буквально ухватился за эту ниточку, вплетя ее в аргументацию о растущем внимании зарубежных трудящихся к достижениям страны строящегося социализма вопреки всем прелестям эпохи «просперити» у себя на родине. Сталин писал в марте 1925 года:
Тот факт, что десятки и сотни рабочих, без различия направлений, приезжают из Европы в Россию и щупают каждый уголок, – этот факт с несомненностью говорит о том, что интерес к России будет расти среди рабочих Запада с каждым месяцем. Несомненно, что это паломничество в Россию будет возрастать… Вот почему уже одно существование Советского государства представляет для империализма смертельную опасность[23].
Советская историография уделяла рабочим делегациям большое внимание, делая акцент на том, что побывавшие в СССР не обязательно становились коммунистами, но по возвращении пропагандировали его социальные и политические достижения, брали на себя обязательства по ее защите[24].
О том, что такая работа оказывалась достаточно эффективной, свидетельствует напечатанная на папиросной бумаге брошюра австрийского социалиста Ф. Адлера, посвященная критическому разбору официального отчета английской рабочей делегации. Она была издана эмигрантским правлением РСДРП (меньшевиков) в Берлине и предназначалась для нелегального распространения в СССР[25]. В свою очередь, в Союзе тиражировалась литература, превозносившая почти библейское прозрение иностранных рабочих, под влиянием «света Октября» освободившихся от влияния социал-реформистов[26]. Тезис о том, что поддержка зарубежного рабочего класса позволит Советскому Союзу построить социализм и в окружении империалистических держав, играл важную роль в дискуссии с оппозицией. В данном случае деньги, потраченные на прием иностранных рабочих, окупились сторицей. Отвечая оппонентам, Сталин развернул целую теорию революционных пилигримов, которые мечтают попасть на землю обетованную: «Вы знаете, что значит для европейского рабочего или революционера угнетенных стран побывать у нас, как они паломничают к нам и какая существует тяга всего честного и революционного во всем мире в нашу страну»[27].
Визиты иностранных рабочих (к концу 1925 года их число перевалило за 550) превратились в утвердившийся ритуал, на какое-то время заменив собой угасшее притяжение Коминтерна. В мире существуют два полюса притяжения: англосаксонский и советский, утверждалось в отчетном докладе ЦК ВКП(б) Четырнадцатому съезду партии. Они соответствуют двум классам, ведущим борьбу в мировом масштабе. «Революционная часть рабочего класса Европы считает наше государство своим детищем, рабочий класс посылает свои делегации в нашу страну не для любопытства, а для того, чтобы посмотреть, как у нас и что делается, ибо они, видимо, считают себя морально ответственными за все, что мы здесь строим». Поэтому все руководители наших государственных органов неизменно отчитываются о своей работе перед братьями по классу. В докладе Сталин перечислил около десятка фамилий, начиная с Дзержинского – «все они отчитывались перед рабочими делегациями, как перед высшей контрольной властью»[28].
То внимание, которое было уделено визитам рабочих в СССР в выступлениях Сталина, не было случайным экспромтом – о том же самом и практически теми же словами он говорил на Седьмом пленуме ИККИ год спустя, заканчивая заочную дискуссию с оппозицией о возможности построения социализма в одной стране. Троцкий и Каменев утверждали, что новый курс означает сползание партии большевиков на рельсы «национал-реформизма», отказ от принципов международной солидарности. Практика посещений рабочими делегациями СССР дала Сталину шанс развернуть противоположные аргументы:
Когда пролетарии капиталистических стран присылают к нам целый ряд делегаций, контролируют наше строительство и потом разносят молву об успехах нашего строительства по всей рабочей Европе, – то это есть помощь пролетариям СССР, это есть величайшая поддержка пролетариям СССР, это есть союз с пролетариями СССР и узда против возможной империалистической интервенции в нашу страну. Без такой поддержки и без такой узды мы не имели бы теперь «передышки», а без «передышки» у нас не было бы развернутой работы по строительству социализма в нашей стране[29].
Тем более удивительно то, что ровно через год иностранные рабочие составят всего лишь половину участников Конгресса друзей СССР, и их голос будет практически не слышен в его ходе. Данный факт был явным показателем «смены вех» в большевистском руководстве, Следует согласиться с американским историком Стивеном Коэном, автором нашумевшей в годы перестройки бухаринской биографии: «Скрытые разногласия, сопровождавшие поворот экономической и коминтерновской политики руководства влево в 1927 г., проявились в перестановке акцентов, нелегких компромиссах и политическом маневрировании на состоявшемся в декабре XV съезде партии»[30]. Перед исследователем стоит задача увидеть этот поворот даже в повседневных решениях и казенных мероприятиях, в устоявшемся ритме работы государственных органов и общественных структур, слитых в единый механизм «диктатуры пролетариата».
Уникальность внутриполитической ситуации в стране в год первого юбилея Октября заключалась среди прочего в том, что противники Сталина были уже повержены, но сам он еще не набрал влияния, достаточного для решающей победы. Троцкисты еще вели арьергардные бои, но их шансы на возвращение на политическую авансцену стремились к нулю. Соратники и сотрудники ждали заслуженного отдыха после закончившегося периода турбулентности, уверенные в том, что союз Сталина и Бухарина окажется более стабильным политическим режимом, чем внешняя демократичность первых советских лет.
Стремительно вознесшись после поражения оппозиционеров на большевистский олимп, «любимец партии» (В. И. Ленин) на первых порах всерьез воспринял слова Сталина о том, что отныне партией будет править стабильный дуумвират, что «мы с тобой Гималаи – остальные ничтожества»[31]. Все это попахивало почти Средневековьем, но в одной из книг автору попалась смелая параллель между началом сталинского единовластия и абсолютистским правлением Людовика XIV:
…структуры вызовов, с которыми в эти эпохи сталкивалась верховная власть, озабоченная поиском легитимности, могут быть, с известными оговорками, сопоставлены. Как и король-солнце, Сталин изначально не был носителем мощной харизмы, но обладал чувством здравого смысла и делал ставку на контроль информационных каналов. Вождю также приходилось вступать в сложные отношения с внутриэлитными группами и даже создавать нечто отдаленно похожее на двор[32].
В таком же ключе был вынужден действовать и Бухарин. Социологи еще в первой половине прошлого века сформулировали понятие «защищающее господство», которое требует от правителя не генерировать идеи самому, а, оставаясь в пассивной позиции, улавливать их и ставить себе на службу[33]. Именно так выстраивалось его отношение к идее Конгресса друзей, которая была предложена коминтерновскими деятелями второго эшелона на дальних подступах к юбилею Октября. Для реанимации Коминтерна необходимо было найти новое поле деятельности для компартий, которые в условиях западного «просперити» все больше опускались до роли полуподпольных сект, находившихся на содержании у Советской России.
Изменение соотношения сил в Политбюро в 1927 году отнюдь не было простым «сдвигом вправо», как считают многие ученые, имея в виду изгнание вначале из ЦК, а затем и из партии лидеров «объединенной оппозиции». На ключевые позиции в партийном аппарате приходили прагматики, люди дела, а не литературных дискуссий. Казалось, наступила эпоха умеренности и аккуратности, относительной толерантности и продуманных экспериментов. Конгресс друзей СССР стал одним из ее проявлений. Не пройдет и года, и люди, олицетворявшие эту эпоху, будут обвинены в «правом уклоне». Усилиями сталинского секретариата его лидерами были назначены Бухарин, неформальный лидер Исполкома Коминтерна, глава советского правительства Рыков и председатель ВЦСПС Томский. Уверенность в собственной популярности и мощи сосредоточенного в их руках административного ресурса сыграла с ними злую шутку. Каждый из них выступил на Конгрессе друзей, который игнорировали представители сталинской фракции. В результате набранные в его ходе очки пошли «правым» во вред, а не на пользу, хотя они всячески старались держаться в рамках «генеральной линии». Это в конечном счете и стало причиной ухода Всемирного конгресса друзей СССР в историческое небытие сразу же после его завершения.