Конгресс друзей СССР, задуманный коминтерновцами и проведенный при их активном участии, был своего рода ответным даром стране, которая выпестовала международное коммунистическое движение. К середине 1920‑х годов наиболее дальновидным из его лидеров стало ясно, что Коминтерн потерял свой изначальный импульс и стал топтаться на месте, а его Исполком превратился в заурядное «советское учреждение». Нечто подобное происходило и с диктатурой большевиков – застряв после смерти Ленина в болоте нэпа, Советский Союз перестал быть «светочем нового мира», все более проявляя черты обычного авторитарного режима, которых в Центральной Европе насчитывалось несколько десятков. И в том, и в другом случае ощущение исторического тупика порождало оппозиционные течения, предлагавшие встать на леворадикальные рельсы, чтобы вернуть движению и режиму былую динамику.

В отличие от внутрипартийной оппозиции, история которой исследована достаточно подробно, в историографической тени остаются попытки ряда лидеров ВКП(б) найти более прочный modus vivendi и с окружающим миром, и c собственным народом. Оставим в стороне пресловутую «бухаринскую альтернативу сталинизму», которая недолгое время питала поколение перестройки в СССР, приводя в качестве примера революционеров, ставших государственными деятелями, – А. И. Рыкова или Г. В. Чичерина. Для них на первое место выдвинулись реальные проблемы, с которыми на пороге своего второго десятилетия столкнулась Советская страна, в том числе и ее внешнеполитическая изоляция, постоянно порождавшая «военные тревоги».

Речь шла не о смене стратегического курса – в этом случае большевики теряли всякую легитимацию собственной власти, – а о тактическом повороте, в ходе которого мертвые идеологические схемы были бы заменены достижимыми целями. Не «мировая революция пролетариата» неведомо когда, а продвижение СССР вперед, причем не через отторжение от внешнего мира, а через более активное взаимодействие с ним, которое не могли обеспечить «ручные» коммунистические партии. То, что оппозиционеры во главе с Л. Д. Троцким называли «национал-большевистским перерождением» партии большевиков, несло в себе рациональное зерно. Перефразируя Маркса, после того как неудачей закончилась переделка мира, нужно было попытаться объяснить ее причины.

Концепция Конгресса друзей, предложенная Мюнценбергом за год до октябрьского юбилея, не ставила крест ни на идеологических основах большевистского режима, ни на «особости» его места в системе международных отношений. Речь шла о том, чтобы в условиях временной стабильности и внутри отдельных стран, и в их взаимоотношениях дополнить замерший фронт «мировой революции» в западных странах надежным тылом – общественным мнением, симпатизирующим социалистическому эксперименту в СССР. Более того, в колониальных и зависимых странах это позволило бы стимулировать дебаты о выборе пути дальнейшего существования, наладить прочные контакты с национально-освободительным движением, лидерами которого выступали местные интеллектуалы.

Химера большевистского «перерождения» и «термидора», которую поднимали на щит левые оппозиционеры, являлась серьезным, но преодолимым препятствием при наличии у партийной верхушки сплоченности и политической воли. История подготовки и проведения Конгресса друзей показывает, что далеко зашедшая бюрократизация и без того громоздкого государственного аппарата стала гораздо более серьезным препятствием для обновления (а не отмирания) нэповской России.

В основе концепции Мюнценберга, которая, по его словам, была с восторгом принята его единомышленниками в руководстве ВКП(б) и Коминтерна, лежало завоевание симпатий внешнего мира. Подразумевалось, что речь не идет о его переделке на коммунистический манер, – следовало представить Россию западному общественному мнению в наиболее выгодном свете, помочь ему преодолеть негативные стереотипы об «ужасах азиатчины», «кровавых большевиках» и т. д. Многие из этих стереотипов брали свое начало еще в XIX веке – достаточно вспомнить популярный среди советологов первого поколения тезис о возвращении «красного царизма». И здесь концепция «новизны» социального строя Советской России, связанного с ним миролюбия и исторического оптимизма могла сработать достаточно эффективно.

Пусть и облаченная в идеологический сарафан, задумка выглядела вполне современно, даже в понятиях сегодняшних дней. Достаточно упомянуть концепцию «мягкой силы», завоевание международного влияния через демонстрацию собственной привлекательности. В реалиях межвоенного мира, еще не связанного плотной сетью транспортных и дигитальных коммуникаций, нужны были мультипликаторы, способные донести до западной аудитории тот позитивный образ СССР, который они сформировали на собственном опыте.

Такая схема в целом не вызывала отторжения даже в коминтерновском руководстве, призванном блюсти идейную стерильность коммунистов по всему миру. Ключевая идея «всемирного масштаба» оставалась непоколебимой, хотя советские граждане за редкими исключениями уже были ограждены от «тлетворного влияния Запада» (А. Галич). На руку обновленцам сыграло то, что осенью 1926 года с поста председателя Исполкома Коминтерна окончательно ушел Г. Е. Зиновьев и этот орган стал вотчиной Н. И. Бухарина, известного своей готовностью принимать нестандартные решения, если они не выходят за границы «краеугольных камней».

Помимо давления слева дело осложнялось тем, что у победителей во внутрипартийной борьбе не было единства в отношении той социальной категории, которую следовало выбрать на роль мультипликаторов симпатий. Умеренные большевики, комфортно чувствовавшие себя в условиях нэпа (позже их назовут «правыми»), выступали за расширение классовых рамок. Для менее конфронтационного сосуществования с западным миром важно было сформировать в его среде аморфный блок сторонников социального обновления, симпатизировавших новой России, включив в него и тех, кого раньше называли «попутчиками из рядов буржуазной интеллигенции». Их поддерживало руководство Наркоминдела и формально независимых организаций, вовлеченных в международные контакты Советской России. Сторонники такого подхода были и среди западных иностранных коммунистов, работавших в Исполкоме Коминтерна.

Сталин и его окружение, поневоле прислушиваясь к доводам «объединенной оппозиции», делали ставку на массовое приглашение в СССР иностранных рабочих, которое представлялось реальным воплощением «пролетарского интернационализма». На Четырнадцатом съезде ВКП(б) Сталин попытался обновить традиционную линию на «завоевание рабочего класса», повернув коминтерновскую логику вспять. Теперь уже не коммунисты должны были нести свет истины по всему миру, а, напротив, делегации иностранных рабочих, прибыв в Советский Союз и увидев успехи строящегося социализма, становиться приверженцами и защитниками нового общества. Среди внешнеполитических задач ВКП(б) «паломничеству» было отведено второе место, сразу же после укрепления самих компартий[651].

На первых порах Сталин благоволил повороту вправо, так как отдавал себе отчет в том, что и сам Коминтерн как «генеральный штаб мировой революции», и его национальные секции погрязли в идейных спорах и личных склоках, фактически работая на самих себя. И это при том, что их поддержка стоила бюджету СССР немалых денег. Не последнюю роль играло и то обстоятельство, что коминтерновские манифесты и методы подрывной работы мешали отстаиванию внешнеполитических интересов Советской страны, о чем Чичерин постоянно сигнализировал в Политбюро. «Компартии относятся самым легкомысленным образом к существованию СССР, как будто он им не нужен, – писал нарком Сталину и Рыкову 3 июня 1927 года. – Теперь, когда ради существования СССР надо укреплять положение прежде всего в Берлине, ИККИ не находит ничего лучшего, как срывать всю нашу работу выпадами против Германии, портящими все окончательно. Я еду в Москву, с тем чтобы просить об освобождении от должности наркоминдела»[652]. Подобные «вопли Кассандры» списывались на болезненное состояние Чичерина, но не могли быть полностью проигнорированы руководителями ВКП(б).

Трагедия Конгресса друзей СССР как раз и заключалась в том, что задуманный как начало проведения в жизнь новой линии, делающей внешнюю политику действительно международной, он стал конечной точкой процесса принятия решений, который вписывался в популярное когда-то среди левых западных историков понятие «демократический коммунизм»[653]. Конгресс не являлся ни питательной средой для появления «правого уклона», ни причиной его разгрома. Но не было случайным совпадением и то, что от большевистского руководства на нем выступили только Рыков, Бухарин и Томский. Наряду с символическими фигурами Клары Цеткин и Надежды Крупской, выступивших с короткими приветствиями, они сформировали лицо Конгресса.

В их докладах трудно увидеть пусть даже слабые признаки будущего противостояния «великому перелому». Пройдет всего несколько месяцев после его окончания, и усилиями сталинской фракции в руководстве ВКП(б) все трое окажутся лидерами «правых уклонистов». Именно поэтому, как уже отмечалось во введении, о Конгрессе друзей СССР предпочитали не вспоминать ни в сталинскую эпоху, ни в последующие десятилетия. В лучшем случае бухаринцы продемонстрировали чувство локтя, которое понадобится им уже в следующем году, когда дискуссии на пленумах ЦК ВКП(б) превратятся в открытое противостояние сторонников Сталина и «правых». К последним следует отнести и Клару Цеткин, терпение которой иссякло к концу 1928 года. В отсутствие Бухарина, объявившего бойкот Исполкому Коминтерна, она и ряд других иностранных коммунистов вступили в словесную дуэль со Сталиным, Молотовым и их приближенными, сконструировавшими мифический заговор «правых» в международном коммунистическом движении[654].

Впрочем, изучение борьбы «верхов» вокруг Конгресса друзей СССР не является главной задачей проведенного исследования. Центральный вопрос, поставленный в книге, заключается в ином и звучит более конкретно: как повлияло на его подготовку и проведение включение в ряды «друзей» левых деятелей культуры и искусства, актива обществ дружбы и правозащитников, спортсменов и эсперантистов? Их приглашение в Москву наряду с рабочими делегациями в соотношении 50:50 было не только удобной бюрократической формулой, но и символическим отражением развилки, у которой оказалась Советская Россия на десятом году своего существования. Фактически речь шла о формировании «единого фронта друзей», который оказался бы ровно на полпути между «единым рабочим фронтом» образца 1921 года и «народным антифашистским фронтом» 1935 года.

Новое движение могло стать удобной формой маскировки стратегических целей большевиков в условиях явного отступления революционной волны. Являясь более мобильным и гибким, оно не требовало раздутого аппарата, сети подпольных центров, инструкторов и цензоров[655]. Но для этого нужно было выходить на прямой контакт с теми группами западного общества, которые Рыков назвал «культурно-прогрессивными, пацифистскими элементами»[656].

Этому мешали идеологические кандалы кодифицированного ленинизма, помноженные на остроту внутрипартийной борьбы в верхнем эшелоне ВКП(б). Во второй половине 1920‑х годов большевики оказались в состоянии цугцванга:

Размежевание с Западом на уровне идентичности предполагало бы возвращение к нормальности в политическом и экономическом взаимодействии с ним, но именно она гасила пламя революционного дискурса, формировала субъектность новых социальных институтов и вела к врастанию нарождавшейся советской культуры в западный мейнстрим. Кроме того, именно Запад оставался единственным источником универсалистских символов и смыслов, модерновых практик, которые являлись идейным топливом для советского глобального проекта. Запад как периферия «метрополии социализма» – очаг непреходящей угрозы, но преодолеть ее возможно лишь посредством самого Запада[657].

Ахиллесовой пятой в процессе поиска новых основ сосуществования с его крупнейшими державами оказывалось отношение к умеренной части социалистического движения. Если «единый рабочий фронт» подразумевал как минимум переговоры о сотрудничестве с руководством социал-демократических партий, то осенью 1927 года, буквально накануне октябрьского юбилея, на свет появилась сектантская тактика «класс против класса», провозгласившая «социал-предателей» главным врагом коммунистов. Лоббировавший ее Бухарин посвятил разоблачению идеологии и практики европейской социал-демократии весь свой доклад на Конгрессе, невзирая на то, что как минимум четверть его делегатов были членами социал-демократии. Попытка таким образом «завоевать» западный рабочий класс на сторону коммунизма была обречена на провал.

В усилении борьбы против социал-демократии и одновременном привлечении либеральных попутчиков Бухарин не видел никакого противоречия. С близостью мировой революции в условиях западного «просперити» было покончено, а значит, большевистская логика движения от союза с левыми эсерами и меньшевиками к единовластию теряла свое значение. На повестку дня выходил лозунг «Кто не против нас, тот с нами». В число тех, кто «с нами», никак нельзя было записать ни пацифистов, которые, с точки зрения Москвы, прикрывали красивыми фразами подготовку агрессии против СССР, ни социал-демократов, которые видели в советском проекте извращение собственного понимания социализма. Отказываясь от помощи «социал-предателей», их нужно было кем-то заменить, чтобы сдвинуть общественные настроения в странах Запада в пользу Советского Союза. Его зарубежные друзья оставались единственным резервом после того, как рабочий класс Европы и Америки не пошел за коммунистами, несмотря на все усилия последних.

Следует отметить, что, в отличие от Коминтерна и других международных организаций, находившихся на содержании СССР, Наркомат иностранных дел был полностью исключен из процесса подготовки Конгресса. Отчасти и с этим связано то, что последний не стал началом «перезагрузки» советской внешней политики, ее переориентации с коминтерновских на дипломатические рычаги воздействия Советской России на окружающий мир. В концептуальном плане это был скорее экспромт, неудавшаяся разведка боем, нежели продуманный поворот. От Конгресса ждали слишком многого, забыв о том, что первая ласточка не делает весны. Особенно в том случае, если она оказалась единственной и последней.

Впрочем, ее похороны выглядели достаточно пышно. Жалобы иностранных гостей на излишнюю пышность банкетов и ужинов, которая контрастировала со скромным уровнем жизни простых москвичей, были вполне оправданны. Но хозяева устраивали их не только потому, что хотели, а еще и потому, что могли. Борьба с «излишествами», которая была национальной русской забавой от Петра и Екатерины до Хрущева и Андропова[658], не могла обойти стороной и межвоенную эпоху. Вербовка иностранных специалистов даже высокой квалификации в годы первой пятилетки проходила уже без предоставления «особых условий», чему во многом способствовал мировой экономический кризис. Рабочие делегации продолжали приезжать в СССР из‑за границы и после Конгресса, но «пышность» в их приеме была заменена деловой атмосферой и спартанской обстановкой.

Подготовка Конгресса, равно как и празднования десятилетия Октября в целом, показала, что небольшой «жирок», появившийся у советских учреждений в последние годы нэпа, можно было изымать через мероприятия, подобные Конгрессу, когда список его организаторов и их последующий вклад определялись руководством ВКП(б) в добровольно-принудительном порядке. Причем этот вклад лишь в своей незначительной части имел денежное выражение, по преимуществу он состоял в натуральных повинностях – приеме и размещении делегаций, проведении экскурсий и ознакомительных поездок, печати информационных бюллетеней и агитационных материалов, и не в последнюю очередь – выделении подходящего персонала для их обслуживания.

Весь этот аппарат (в том числе и функционеры общественных организаций, находившихся на бюджетном финансировании) продолжал жить в атмосфере, порожденной годами «военного коммунизма». В книге приводится достаточное количество примеров, иллюстрирующих данный факт. Штурмовщина, показуха и очковтирательство, «накачки» сверху и «волынки» снизу, создание все новых комиссий для решения самых простых вопросов и, наконец, бессмысленный «бумагооборот» – обо всем этом писала советская пресса эпохи нэпа, постоянно говорили на партийных и комсомольских собраниях. С одной стороны, дело заключалось в обычной некомпетентности новых кадров, с другой – в их простодушной уверенности, что «нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики». Простые крестьяне выражали эту мысль своим собственным языком: «Стремительных людей у вас, коммунистов, много, а делопроизводительных людей мало»[659].

О засилье «красного чиновничества», о «бюрократическом перерождении», о «чванстве новой номенклатуры» говорили и оппозиционеры, и представители сталинской фракции. Сразу же после Конгресса (мы не можем утверждать, что вследствие его) Бухарин написал статью с характерным названием: «Культурные задачи и борьба с бюрократизмом», в которой призывал «всемерно развивать то, что можно было бы условно назвать профессиональной культурой»[660]. Но уже менее чем через год он сам попал в число «отверженных», был смещен со своих постов при самом активном участии функционеров коминтерновского и партийного аппарата.

На традиционные бюрократические неурядицы, сопровождавшие подготовку Конгресса, наслоились уникальные политические факторы. Он состоялся в крайне неудачное для большевистского руководства время, когда власть наносила последние удары по оппозиции Троцкого, но еще не определилась с тем, как, когда и, самое главное, куда двигаться дальше. «Верхи» все больше боялись новой экономической политики, которая демонстрировала собственную динамику, «низы» все активнее высказывались за нормализацию жизни, в которой правящей партии чудились контрреволюционные нотки. И те и другие чувствовали, что нэп, породивший немало уродливых и комичных ситуаций, в которых оказывался не только Остап Бендер, но и прибывшие в Москву на юбилей Октября иностранцы, доживал свои последние дни.

Цветок завял, не успев расцвести, замороженный ледяным дыханием «великого перелома». Линия Мюнценберга, поддержанная Бухариным и его соратниками, уже в следующем году заглохла, хотя и не попала в число обвинений, предъявленных представителям «правого уклона» в 1928–1929 годах. «Но дело их не пропало», – как сказал когда-то Ленин о декабристах. Эстафетная палочка была передана международным мероприятиям, которые состоялись уже в послевоенную эпоху. Коминтерн не умер, хотя после катастрофического Шестого конгресса (в его провале обвинили тех же «правых») он на много лет отправился на скамейку запасных.

Есть своя логика в том, что его роспуск с точностью до недели совпал с митингом Всеславянского комитета (ВСК), прошедшим в Москве 9 мая 1943 года[661]. Антураж этого мероприятия, в котором приняло участие несколько известных писателей и деятелей искусства из славянских стран, достаточно точно повторял каноны, выработанные Конгрессом друзей. В таком же ключе работали многие Антифашистские комитеты, созданные под крылом Совинформбюро уже в первые месяцы войны и развернувшие международную агитацию в защиту Советского Союза[662].

За ним последовали экуменические форумы, слеты борцов за мир – их отличала все та же помпезность, громоздкость управленческих аппаратов, бюрократическая заорганизованность, перестраховка по принципу «как бы чего не вышло». Предвидя доводы будущих оппонентов об излишне критическом подходе к «родным пенатам», автор хотел бы отметить, что на начальном этапе холодной войны ее западная сторона зачастую просто копировала методы и приемы советской пропаганды, апеллируя к тем же творцам общественного мнения из мира искусств[663].

Но вернемся в 1927 год и обратим внимание на то, что инициативу, рожденную в стенах Исполкома Коминтерна, в конечном счете вытянули на своих плечах советские профсоюзы. Передача ВЦСПС главной роли в процессе подготовки Конгресса представлялась коллективному руководству ВКП(б) образца 1927 года оптимальным решением. Оно маскировало независимостью профсоюзного движения, столь привычной для западного общественного мнения, партийную диктатуру и уже несколько раз было опробовано на практике – достаточно вспомнить Англо-русский комитет профсоюзного единства, существовавший в 1925–1927 годах. Советские профсоюзы имели достаточно большой опыт международной работы, так что в приеме иностранных делегаций они не были новичками. Не менее важным было и то, что ВЦСПС за счет профсоюзных взносов (выплата которых давала советским рабочим определенные привилегии) аккумулировал немалые средства, которыми в конечном счете распоряжалась правящая партия.

И наконец, нельзя сбрасывать со счетов политическую подоплеку смены того учреждения, которое вытянуло на своих плечах столь масштабное мероприятие. За Коминтерном стоял Бухарин, за советскими профсоюзами – Томский. Это было не «враждебное поглощение», а «товарищеское соглашение». Оно не произошло в результате подковерной схватки двух конкурентов, а выглядело скорее как помощь бедному родственнику, в роли которого выступал Исполком Коминтерна. Причем это не был одномоментный акт, следы которого нетрудно найти в источниках. Процесс шел все лето 1927 года, и последний шаг был сделан лишь в конце октября, когда информация о созыве Конгресса друзей в советской прессе была дана именно от лица ВЦСПС. В остальном же согласимся с Мануильским, что в итоге получился «импровизированный конгресс», при подготовке которого доминировали вынужденные и ситуативные решения. Так, буквально накануне его открытия делегация ветеранов войны, так и не получившая достойного опекуна, была передана из ведения ВОКС в руки профсоюзов[664].

Удивительно то, что проект массового приглашения иностранных делегаций и проведения Конгресса друзей был вообще доведен до конца, хотя и не относился к числу ударных проектов Политбюро ЦК ВКП(б) образца 1927 года. Пока сталинско-бухаринская фракция не избавилась от «объединенной оппозиции», инновационные проекты любого рода были связаны с большим риском, так как каждый из них вызывал острую критику Троцкого и его соратников. Скорее наоборот, Конгресс был проведен не благодаря, а вопреки сложившимся обстоятельствам. Помимо политических и финансовых неурядиц, сказывалось и отсутствие административного опыта новой советской номенклатуры. Подчеркнем еще раз – свалившееся на них сверху испытание выдержали «общественники» на зарплате, т. е. кадровые функционеры формально независимых общественных объединений. Им предстояло доказать собственную нужность, сведя к минимуму и нарекания иностранных гостей, и их критические отклики по возвращении на родину.

И все же главное международное мероприятие юбилейных торжеств состоялось. Как говорится, у любой победы много отцов – в подготовке Конгресса друзей участвовало значительное число советских структур и зарубежных общественных организаций, оплачиваемых функционеров и бескорыстных активистов. Он стал завершающим аккордом условной свободы нэпа, когда власти еще терпимо относились к опасным шуткам своих подданных, которые доходили и до иностранных гостей: «Население Москвы – без статуй Ленина – 2 млн человек, со статуями Ленина – 3 млн»[665].

Следует понимать, что даже такие влиятельные ведомства, как ВЦСПС или ВОКС, не могли выступить в роли инициатора и организатора мероприятия, претендовавшего на звание Всемирного конгресса. Даже если Бухарин оставался в тени, без его покровительства Конгресса бы попросту не было. Год его проведения являл собой узкое «окно возможностей», когда отдельные лидеры правящей партии могли выдвигать и лоббировать идеи, способные обеспечить внутреннюю стабилизацию страны и рост ее международного авторитета. «В декабре 1927 г., в момент кажущегося триумфа, узаконив свою пересмотренную программу и изгнав идеологических противников, правые в Политбюро оказались в кризисной ситуации и обнаружили, что их политическое положение находится под угрозой»[666]. Но это уже другая история.

Первым и самым очевидным наследием Конгресса, о котором шла речь в последней главе, стало само понятие «друзья», утвердившееся в официальном лексиконе на все последующие десятилетия советской власти. За этим неизбежно последовали ироничные коннотации в нонконформистском сегменте общественного мнения, высмеивавшие меркантильный характер подобной «дружбы». «В рамках социально-экономической системы, в которой отношения „патрон – клиент“ нередко облекались в личностные формы, аргументы в пользу предоставления иностранцам средств и поддержки со стороны советского руководства чаще всего увязывались с их „дружеским“ статусом»[667]. Как и в обыденной жизни, выражение «давай дружить» имеет силу только тогда, когда обе стороны соглашаются с неформальными правилами, которые будут определять их отношения.

Без большого преувеличения можно утверждать, что проведенное мероприятие стало взаимовыгодной «сделкой» между критически настроенной частью западной элиты и властями Советской России. Первая, попав за «железный занавес» диктатуры большевиков, получила возможность прикоснуться к невиданному эксперименту и даже найти вдохновение в том, чего ей так не хватало в пресыщенном уюте своего собственного общества. Вторые рассчитывали на то, что искатели «нового мира» найдут его и в своих творческих работах и интеллектуальных усилиях донесут до народов западных стран более или менее позитивный образ Советского Союза. Обе стороны в той или иной степени оказались недовольны результатами сделки. Конгресс был слишком хорошо организован, чтобы сделать иностранных гостей единомышленниками большевиков, и слишком плохо – чтобы продемонстрировать им привлекательную альтернативу той системе общественных ценностей, в которой они себя столь некомфортно чувствовали.

В безусловном выигрыше оказались только профессиональные «организаторы восторга», число которых в СССР увеличивалось от года к году. Писатели, журналисты, крупные фигуры идеологического фронта и простые «руководы» – все они получили ценный опыт управления массовым сознанием, который пригодился уже вскоре, и отнюдь не в «мировом масштабе». Его методы оказались крайне востребованы в период, когда власть до предела натянула вожжи, чтобы покончить с «разгильдяйством» нэпа, который многим из советских людей вскоре покажется «праздником непослушания», который всегда имеет печальный конец.

Именно «бойцы идеологического фронта» формировали то знаменитое «советское гостеприимство», которое было подчинено пропагандистскому завоеванию симпатий иностранных гостей, прибывавших в СССР, от простых туристов до государственных деятелей. Сам термин стал мемом, пришедшим в отечественную историографию из книги американского исследователя Пола Холландера. Современная историография, занимающаяся образом Советского Союза в западном общественном мнении, ставит вопрос о новом смысле потемкинских деревень, которые показывались иностранцам во время их пребывания в СССР. Вряд ли можно говорить о том, что на участников Конгресса обрушились «те силы давления и приемы, которые были укоренены в советской системе приема иностранных гостей»[668]. Скорее наоборот, мы можем констатировать ограниченный и весьма забюрокраченный характер проведенного международного мероприятия. Официальные лица говорили правильные речи, давно уже ставшие привычными и потерявшие прелесть новизны, а сотрудники второго эшелона, имевшие дело с конкретными людьми, думали не столько о «завоевании душ», сколько о выполнении своих прямых обязанностей.

Было бы несправедливо не сказать несколько слов и об этих людях, чьи отчеты, жалобы и заявления стали источниковой базой настоящего исследования. В приеме и обслуживании делегатов было задействовано не менее тысячи человек, включая армию переводчиц из «бывших». Все они пытались утвердиться в новой системе социальных отношений, в которой еще не было четких правил поведения ни по отношению к «своим», ни по отношению к «чужим». Приходилось экспериментировать, идти на риск, выстраивая непростой баланс между личными убеждениями и «идеологической твердостью». Любая осечка грозила крахом как минимум профессиональной карьеры. Благодаря их неустанной работе Конгресс друзей СССР был проведен на уровне, достойном страны с великим прошлым и светлым будущим.

Усилиями организаторов и исполнителей была достигнута его главная цель – гости увидели «первую страну строящегося социализма» такой, какой ее хотели показать щедрые хозяева. Правка Рыкова на проекте соответствующей резолюции как раз и требовала «осадить коней», чтобы не возникло излишних ожиданий, будто делегаты, увидев прелести советского строя, отправятся домой коммунистами. Приезд лиц с европейскими именами вызвал в Москве широкий общественный интерес, выходивший далеко за рамки официальных интервью и портретов в газетах. Несколько поколений историков пользуется тем, что почетные гости оставили не только восторженные записи в книге отзывов Конгресса, но и опубликовали обширные травелоги, ставшие важным источником по ранней советской повседневности. Полярность эмоций – от искреннего воодушевления до полного неприятия – является лучшим показателем того, что каждый из приглашенных в Москву интеллектуалов увидел то, что хотел увидеть.

В их путевых заметках и «русских дневниках» отразилась еще одна важная тенденция, с каждым годом проявлявшаяся все яснее. На Западе угасал искренний интерес к «дивному новому миру», который при прямом столкновении с ним демонстрировал характерные черты дореволюционной (а может быть, и вечной) России (пока еще в нэповском, а не в сталинском обличье). Напротив, «старый мир», оказавшийся за «железным занавесом» советских границ, приобретал все более привлекательные черты в мифологизированном сознании россиян эпохи позднего нэпа. Можно сказать, что посещавшие СССР иностранцы с каждым годом становились все интереснее советским людям. Технические достижения и растущий уровень жизни западных стран невозможно было скрыть, этот уровень оставался законодателем модного стиля и канонов красоты, которые демонстрировали фотокарточки кинозвезд Голливуда. Яростная борьба Эллочки-людоедки с миллионершей Вандербильдихой была не просто удачным эпизодом известного романа – она отражала то настроение умов, которое советские писатели бичевали как «мещанство».

Борьба с космополитизмом и идолопоклонством перед Западом превратится в важную составную часть идеологической системы сталинского режима гораздо позже, в послевоенные годы. Но уже на исходе 1920‑х годов стало ясно, что восторженный прием в России заграничных друзей – вещь с двойным дном. Складывался парадокс: чем больше советских граждан изолировали от реальной информации о состоянии дел за рубежом, чем более карикатурными становились образы пузатого капиталиста и умирающего от голода пролетария, тем меньше люди доверяли официальной пропаганде, ища иные каналы получения информации и с удивлением замечая у себя первые ростки «двоемыслия». Конгресс кое-чему научил и партийных вождей. Второй раз идти на риск и приоткрывать с таким трудом созданный «железный занавес» новые люди в Кремле уже не могли. Следующий юбилей Великого Октября пришелся на 1937 год.