Уважаемые товарищи.
Наши попытки установить единый рабочий фронт с английскими профсоюзами через посредство Генерального Совета после его предательства английской всеобщей забастовки и стачки английских горняков сорваны ныне на более или менее продолжительное время. Консолидация некоторых буржуазных реакционных правительств, как например в Германии, может иметь последствием и некоторую консолидацию социал-демократии. И как СССР, и как Коминтерн, мы можем попасть в положение изоляции. А между тем вся международная обстановка, связанная с опасностями войны и интервенции, ставит со всей настоятельностью вопрос о том, чтобы прорваться во что бы то ни стало к массам, стоявшим до сих пор вне нашего воздействия. Почва для их полевения есть и будет увеличиваться еще больше с каждым днем.
Применение тактики единого фронта через старые каналы по-новому должно стать нашей самой насущной задачей. И я думаю, что в этом отношении 10-ая годовщина Октябрьской революции открывает широкую возможность систематизировать и объединить ту кампанию посылки рабочих делегаций, которая до сих пор носила более или менее случайный характер. Я предлагаю к 10-ти летней годовщине Октябрьской революции организовать приезд делегаций всего мира в СССР, состоящих из четырех категорий лиц: а) рабочие, представляющие крупнейшие предприятия всех стран, некоторые сочувствующие нам профсоюзные деятели; б) представители крестьянских организаций; в) представители угнетенных народов; г) передовые деятели науки и трудовой интеллигенции с крупными именами. Общее количество всех делегатов не менее 1000 человек.
Если удастся организовать такой съезд делегаций, то превратить его в Конгресс трудящихся всего мира, проведенный под лозунгами: 1) Борьба за СССР; 2) Борьба против войны; 3) Борьба против империализма за угнетенные народы. В итоге этого крайне короткого заседания Конгресса создать организационный центр с пребыванием не в Москве, а заграницей, могущий служить дальнейшим инструментом в проведении тактики единого фронта.
Если Вы найдете мое предложение правильным, даже если Вы несогласны в деталях, то проведите его через Политсекретариат и уже от имени Коминтерна поставьте его через т. Бухарина в Политбюро ВКП.
Тов. Мануильскому (для членов русской делегации)
Общее международное положение настоятельно требует, чтобы мы попытались превратить празднование 10-летия Октябрьской революции в солидную демонстрацию в пользу СССР. Практика последних лет показывает, что лучшим инструментом борьбы за СССР являются беспартийные делегации, которые уже сыграли значительную роль в усилении симпатий широких масс к Советскому Союзу. Нам представляется, что при правильной организации [отправка] массовых делегаций в СССР ко дню годовщины Октябрьской революции могла бы в нынешних условиях помочь нам в деле борьбы против военной опасности, а также в деле организации действенной помощи китайской революции.
Вопрос о делегациях всесторонне обсуждался в комиссии КИ по ознаменованию 10-летия Октября. Мы все полагаем, что было бы желательно вести подготовку посылки делегаций таким образом, чтобы к 7‑му ноября в Москву прибыли не только беспартийные рабочие делегации, но также представители интеллигентских организаций, а равно уполномоченные национально-революционных организаций восточных народов.
Наша мысль встречает сочувствие целого ряда коммунистических партий, которые запрашивают нас, когда и как можно будет приступить к организации этого дела. Тов. Мюнценберг полагает, что различные общественные организации, связанные с Межрабпомом и с Лигой борьбы против империализма, охотно приняли бы участие в посылке этой делегации.
Если бы организация делегаций прошла вполне успешно, то было бы нетрудно в самой Москве наладить импровизированный конгресс всех прибывших делегаций. Такой конгресс мог бы сыграть огромнейшую роль в деле не только агитации, но и реальной мобилизации сил для помощи Китаю и для борьбы против войны.
Вопрос этот должен быть разрешен с максимальной быстротой.
Слушали:
15. О подготовке конгресса друзей СССР (тт. Кубяк, Бухарин).
Постановили:
15. а) Признать необходимым начать немедленно открытую кампанию за границей за созыв конгресса друзей СССР в Москве к 10‑й годовщине Октябрьской революции.
б) Признать, что инициатива созыва этого конгресса должна принадлежать иностранцам, в первую очередь делегациям, выбираемым на фабриках и заводах.
в) Для руководства подготовкой конгресса создать смешанную комиссию из представителей Коминтерна и ЦК ВКП(б). От последнего ввести в комиссию тт. Кубяка, Угланова и Мельничанского.
Дорогой товарищ!
Это было в ноябре 1926 г., когда я внес мои первые предложения относительно кампании в честь 10-летия Советской России. В этом плане уже содержалась идея Конгресса-демонстрации в Москве. Мои предложения также предусматривали действия, которые гарантировали успешное проведение этой кампании во всемирном масштабе. В январе, феврале, марте и позже я вновь и вновь настаивал на том, чтобы двигаться согласно разработанному плану. К сожалению, ничего этого не произошло. Мне очень жаль, что из‑за того, что мои предложения не были приняты во внимание, кампания проводится не по плану и сам Конгресс будет проходить совсем не так, как это было задумано изначально.
Я делал все, что было в моих человеческих силах, и использовал все мои связи для того, чтобы увеличить количество представителей колониальных народов. Но я боюсь, что из этого уже ничего не выйдет.
Когда я впервые представил мой план, и Вы, и все остальные были в восторге. Мне очень жаль, что в последующие месяцы от него отказались. Тогда я вновь предложил провести Конгресс в Берлине, чтобы он стал своего рода ответом на российскую демонстрацию.
1. Мы бы тогда смогли собрать в Берлине известных лиц, которых не удалось заполучить в Москву.
2. Мы могли бы в гораздо большей степени задействовать пропаганду в прессе.
Я с крайним сожалением вынужден признать, что тем самым сорвалось важное политическое мероприятие, и прошу Вас, если это еще возможно, отменить принятое решение.
Не вдаваясь в детали присланного проекта резолюции, я опасаюсь, что такой тип резолюции (по существу, большевистская платформа) не сможет объединить вокруг себя те разношерстные круги Западной Европы, которые мы пытаемся привлечь на нашу сторону через настоящую конференцию. Помимо этого, следует учитывать, что процент коммунистов среди делегатов мал, что преобладают беспартийные (между нами, незачем скрывать, что эти круги представляют в политическом отношении наиболее пассивные элементы западноевропейского рабочего класса), а совместно с социал-демократами, анархистами и вообще интеллигентами, имеющими ряд предубеждений в отношении СССР, представляют большинство всей конференции.
При таком соотношении могут встретиться также некоторые препятствия или шероховатости при проведении такой развернутой резолюции. Во всяком случае, мы не можем заранее гарантировать полного единогласия. Не лучше ли начать с самого главного и абсолютно необходимого. Остальное приложится. Мне кажется, что при составлении резолюции надо исходить из задачи – спаять вокруг СССР самые широкие круги рабочих и т. н. культурно-прогрессивные, пацифистские элементы всего мира. Необходимо добиться того, чтобы делегаты к Октябрьским торжествам действительно превратились в наших защитников в капиталистическом мире.
Для осуществления этой цели не следует требовать от делегатов полного перерождения в сторону признания всей большевистской программы на второй день их приезда в СССР. Ценность для нас всех этих делегаций начинается с того момента, когда они будут работать за пределами СССР на своих предприятиях, в своих странах. Перехода на сторону коммунизма необходимо добиваться путем систематической работы над отдельными группами делегатов или даже над отдельными делегатами.
Мне представляется необходимым резолюцию перестроить в следующем направлении:
1) максимально сократить, наполовину или больше;
2) более выпукло отчеканить, что власть в СССР подлинно народная власть трудящихся классов;
3) народное хозяйство в СССР развивается на социалистических началах;
4) что положение трудящихся в СССР с каждым годом улучшается;
5) что СССР ведет политику мира.
Это является обязательно необходимым и с этого нам нужно начинать. Всякие расширения и дополнения, а также сравнения с капиталистическими странами должны исходить от самих делегатов (без усиленного давления со стороны коммунистической группы). Такой путь, на мой взгляд, обеспечит нам гораздо больше возможностей, как в смысле влияния на делегации, так и развития их собственной инициативы.
P. S. Нельзя упускать из виду, что кое-кто, наверное, постарается впихнуть в делегацию какого-нибудь провокатора (такие случаи бывали), чтобы впоследствии легче дискредитировать всю конференцию.
Едва 60 часов прошло со времени моего приезда в Москву, а советские впечатления уже настолько сильно мной овладели, что, кажется, могу попытаться уяснить себе смысл этого первого прикосновения иностранца к советской действительности.
Уже, до более подробного знакомства с новой страной, чутьем постигаешь ее основной характер, ритм ее жизни. Нам достаточно было пересечь Польшу Пилсудского в железнодорожном вагоне, чтобы, при виде ее смешных и назойливых милитаристских потуг, при виде униженного и раздавленного польского пролетариата, почувствовать, буквально, тошноту. Как только граница осталась позади, само собой явилось поразительно ясное ощущение восстановления и возрождения во всем. Всюду в СССР мы видели следы необычайной воли к труду, любовь к организованным и разумным усилиям, строгое и сознательное мужество при осуществлении необходимых общественных задач, несравненную интенсивность умственной жизни. Словом, здесь все – и мужчины, и женщины – твердо знают, для чего они живут.
Я только-только знакомлюсь с Советской страной, но уже твердо убежден, что дальнейший мой опыт только подтвердит первые впечатления. В первые три незабываемых вечера я успел сродниться с душой советского пролетариата.
В ночь нашего приезда в сельсовете, близ границы, нам был оказан прием, для француза совершенно непривычный: не было ни звонких речей, ни фальшивых жестов, – царила простота. Такая встреча могла быть организована только умом, согретым сердцем. Нас угощали; окруженные рабочими и красноармейцами, мы слушали слова приветствий, которые гулко отдавались в стенах сельсовета, облицованных деревянными панелями и украшенных зеленью и знаменами. Мы чувствовали себя очарованными в этой стране, где люди творят великое дело.
В Москве, в театре им. Мейерхольда, мы смотрели «Рычи, Китай!». На обширной сцене перед рабочей аудиторией развернулось то, что может дать только самая изощренная театральная техника, – то, что у нас, во Франции, доступно лишь немногим привилегированным знатокам в закрытых для широкой публики студиях. Здесь это умное режиссерское искусство служит пролетариату, оно призвано радовать и учить его, пропагандировать его идеи. Между артистами и аудиторией создается близкое общение в этом великолепном зале, в котором свет и звук не прерывают ни на миг свою причудливую игру. Да играют ли артисты? И слушает ли только аудитория? Нет, одна великая страсть, одна воля одушевляет всех в этом зале, она бьет через край. Здесь игра – жизнь, игра интенсифицирует и преобразует жизнь.
Третий вечер – в военной школе им. Ашенбреннера. Здесь воспитываются будущие красные офицеры. В продолжении 3 часов в учебном зале, окруженные красноармейцами, мы беседовали с ними и командирами на всякие темы, очень необычные в обстановке военной школы. Наиболее антимилитаристски настроенные среди нас могли здесь высказать свои мысли без всякого стеснения, без страха. Спорить о дисциплине. Говорить перед солдатами о моральном противодействии войне. Это показалось бы чудовищным парадоксом любому буржуа – читателю «Матэн». Чтобы они сказали, если бы присутствовали вместе с нами на памятном вечере в военной школе!
Удивительное зрелище: члены Интернационала, революционные борцы Франции, Германии и Америки в окружении командиров армии, которая служит интересам мирового пролетариата. Один за другим мы высказывали нашу решимость бороться с капиталистическим строем. Нам демонстрируют фильм «Броненосец „Потемкин“», самый величественный и красивый урок антимилитаризма, красноармейцы и командиры шумно приветствуют эту проповедь военного восстания. Поистине, такая армия с такими командирами не может быть сравниваема ни с одной из армий «цивилизованного мира»!
После этих трех незабываемых вечеров, своеобразной советской «трилогии», которую мне пришлось пережить, я сроднился с советским порядком вещей, с духом новой России, который должен покорить всех истинных революционеров, если они не хотят оказаться в роли невольных слуг фашизма. Эти три вечера символизируют три основы большевизма: пролетарский интернационализм, страстную умственную борьбу, непреклонную волю победить все препятствия на пути к освобождению пролетариата путем твердой спайки и организованности.
Прежде всего, что такое это самое ГПУ, которое изображается заграницей, как какой-то кровожадный зверь, который только и думает о том, чтобы побольше людей расстрелять? Раньше оно называлось Ч. К. – Чрезвычайной Комиссией, теперь называется ГПУ – Государственное Политическое Управление. Этот орган был основан на другой же день после Октябрьской революции, после того, как открылись всякие заговоры против молодой еще советской власти, после того, как выяснилось, что агенты империалистов снабжали деньгами, людьми, бомбами, всем чем угодно буржуазные элементы нашей страны, бывших дворян, бывших помещиков, бывших сынков буржуазии, снабжали для того, чтобы уничтожать отдельные органы советской власти, отдельных лиц, руководителей и т. д.
Известно, что было покушение на Ленина, и товарищи вероятно знают, что в Ленина стреляла эсерка, член партии, принадлежащей ко II-му Интернационалу. Известно, например, что было покушение на Урицкого, члена Революционного Комитета в октябре. Его убил тоже эсер, который был в полном контакте с социал-демократией, с меньшевиками. Известно, что было покушение на Володарского, тоже члена Революционного Комитета в Ленинграде, когда в Октябре власть брали рабочие. Его тоже убили. Вот эти моменты и заставили нас усилить эту организацию, которая называлась Чрезвычайной Комиссией по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и пр. Так она и называлась: Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и пр.
Вы видите, что происхождение ЧК такое же, как и происхождение Комитета общественной безопасности во время Великой французской революции в 1789 г., в руках которого была сосредоточена вся власть, который старых генералов, изменявших революции, расстреливал, расстреливал предателей, расстреливал крупную буржуазию и аристократию. Такая организация, как ЧК или ГПУ, является естественным результатом всякой победившей революции любого угнетенного класса, особенно такого угнетенного класса, как пролетариат. Как французы во время Великой французской революции 1789 г., потом в 90-91-92-93 г. г. не могли обойтись без такого органа, как Комитет общественной безопасности, а тогда речь шла об уничтожении феодализма, так и теперь пролетарская диктатура, если она существует в одной стране, когда кругом имеются капиталистическая буржуазия, капиталистические государства, старающиеся свергнуть диктатуру пролетариата, так и теперь при свержении капитализма пролетарская диктатура без такого органа обойтись не может.
Ведь дело идет о чем? Не о том, что внутреннее положение было слабо. Ведь этот орган направлен прежде всего против буржуазии. Меня иногда поражает то, что рабочие делегации приезжают к нам и первым долгом спрашивают: а что у вас ГПУ? Но кто у нас ГПУ обижен? Прежде всего, буржуазия, остатки старого аристократического феодального класса, остатки буржуазного класса, всякие организаторы шпионских организаций, организаторы террористических организаций, организаторы взрывов наших заводов и предприятий, идущие из‑за границы, от английской контрразведки, отчасти от польской контрразведки. Вот кто попадает под колесо ГПУ. Я понимаю ужас английской, французской, русской и т. д. аристократии и буржуазии, которая страдает от пролетарской диктатуры, я понимаю ужас французской аристократии во время Великой французской революции, когда Комитет общественной безопасности, который беспощадно с ней расправлялся, я понимаю русских, французских и английских капиталистов, которые в ужасе от ГПУ.
Но наши рабочие довольны ГПУ. Вы пойдите по нашим заводам и спросите об этом рабочих, они скажут: у нас ГПУ молодцом. Иногда только они недовольны ГПУ, потому что оно мягко действует по отношению к врагам. Несколько месяцев тому назад 400 завзятых спекулянтов были ГПУ арестованы и высланы в Сибирь. Раньше туда высылали революционных рабочих, вообще революционеров, а теперь мы высылаем туда спекулянтов. В рабочих районах насчет этой меры говорили: мало этого, надо бы покрепче завинтить. А во всей европейской буржуазной печати вой был: как это так, граждан арестовали, без суда высылают и т. д.
Я понимаю, когда капиталисты всех стран проявляют такое возмущение действиями ГПУ, какое проявляла аристократия во время Великой французской революции во Франции по отношению к Комитету общественной безопасности, но я никак не могу понять рабочих, которые в ужас приходят от того, что у пролетариата в России имеется меч в руках, который разит врагов пролетариата, всяких спекулянтов, сохранившиеся еще остатки феодальных и буржуазных классов и т. д. Откуда это, друзья мои, товарищи рабочие? Откуда у рабочих может быть возмущение органом пролетариата ГПУ, который разит врагов пролетариата? Вот этого я никак не могу понять! Если бы дело шло о внутреннем положении, – никакого ГПУ нам не нужно было бы, до того у нас изолированы бывшие русские помещики, бывшие капиталисты, до того они у нас изолированы, что мы совершенно уничтожили бы смертную казнь и ГПУ, если бы дело касалось только внутреннего положения. Но беда в том, что мы окружены капиталистическими государствами, с нами воюет весь капиталистический мир. И французские капиталисты, и американские ведут с нами борьбу, Форд, например, специально финансирует реставраторские организации.
Английские капиталисты принимают при помощи своей контрразведки все меры к тому, чтобы нанести нам тот или иной вред. Вообще мы имеем всюду врагов, там, где имеются крупные капиталисты, так или иначе обиженные русской революцией. Все они стараются финансировать остатки феодального и буржуазного классов в России, посылают своих агентов и т. д. Раньше было время, что заграницу эмигрировали русские революционеры, сейчас положение совсем иное – заграницу эмигрировали бывшие помещики, капиталисты и их слуги. Вы видите, какого сорта эмигранты ушли из России. Мы видим среди них помещиков, их жен, видим бывших капиталистов, их лакеев и т. д. Сынки всех этих контрреволюционных эмигрантов всячески финансируются крупным капиталом и Франции, и Англии, и Польши, я думаю, что тут и немцы немало работают, и американцы. Мы воюем со всем миром, потому что в мире имеется только одно пролетарское государство – наше государство, оно окружено со всех сторон капиталистическими государствами, и капиталистические государства стараются его задушить. Если бы этого внешнего международного фактора не было, если бы нам приходилось воевать только со своими внутренними врагами, а не с внешними врагами, которые сильны, богаты, мощны и техническими знаниями, и в культурном отношении и т. д., – нам никакого ГПУ не надо было бы.
Но так как мы окружены капиталистами, и так как эти капиталисты богаты, сильны, имеют опытных организаторов, знаний у них больше, чем у нас, потому что мы строим свое государство всего 10 лет, а в Англии, например, 3 столетия строилось государство, во Франции 2 столетия, мы всего 10 лет строим, мы не так опытны, – мы в таких условиях без ЧК в своей борьбе обойтись не можем. Если бы у нас было не капиталистическое окружение, а социалистическое, скажем, если бы в 2–3 государствах, кроме нашего, была бы диктатура пролетариата, тогда нам было бы, конечно, гораздо легче, тогда опасности интервенции не было бы, не было бы опасности того, что вмешаются в наши дела и сорганизуются всякие контрреволюционные группы, террористические группы, всякие контрреволюционные реставраторские группы. Такой опасности у нас не было бы, или она была бы доведена до минимума. В этом случае нам не нужно было бы никакого ГПУ. С точки зрения внутреннего положения нам ЧК не нужна. С точки зрения внешнего положения нам ГПУ необходимо.
Спрашивают – почему ГПУ имеет право карать без суда? Во-первых, надо сказать, что не всегда без суда, а, во-вторых, об этом больше говорится, чем делается. Вы знаете, сколько было клеветы, как клеветали на французскую великую революцию, на деятелей этой революции, на самом же деле оказалось, что это самые мирные люди – французские коммунары. Они может быть десяток какой-нибудь контрреволюционеров расстреляли, а надо было тысячи расстрелять. Маркс поругивал за это коммунаров, что они оказались слишком мягкими в отношении версальцев, которые, когда они победили, не пощадили рабочих и расстреливали их тысячами. Уроком французских коммунаров мы должны пользоваться. Французские коммунары свергли феодальный строй, мы свергали и свергли капиталистов, свергли капиталистический строй в нашей стране. Наше государство является базой для развития социализма во всем мире. Капиталисты всех стран ненавидят нас и церемониться с нами они, конечно, не станут. Они ведут рассчитанную борьбу, в этой борьбе они не торопятся, ведут ее с выжиданием очень осторожно, в их распоряжении имеется техника, имеются большие богатства.
Разве мы виноваты, что только у нас власть взял пролетариат, а в окружающих государствах пролетариат власти не взял? Мы в этом не виноваты. Разве мы виноваты, что нам приходится вести борьбу со всем миром? Нет, мы в этом также не виноваты. При таком положении вещей приходится принимать все меры к тому, чтобы везде, во всех пунктах быть начеку. При таком международном положении без ГПУ нам обойтись невозможно. Кого без суда расстреливают? Фальшивомонетчиков, у которых имеется база во Франции, в Германии, Англии. Таких господ расстреливают без суда. Кого расстреливают без суда? Шпионов, хотя не всегда. Как вы знаете, у нас состоялся ряд процессов над шпионами. Их расстреливают не всегда без суда. Расстреливают без суда террористов. Да само ГПУ есть своего рода военный суд.
Террористов, тех, которые хотят перебить руководителей советской власти так же, как они хотели убить Ленина – стреляли, но не убили, но других убили, – расстреливают без суда. Приятно ли нам таким делом заниматься? Конечно, неприятно. Никакой охоты нет проливать человеческую кровь, хотя это будет кровь капиталистов. Но международное положение таково, что рабочему классу надо выбирать: либо укрепить власть пролетариата и тогда почти на том, что иногда приходится кровь капиталистов и их агентов проливать; или не проливать крови капиталистов и их агентов и сдать советскую власть.
Но тогда создадутся такие порядки, что будет проливаться кровь миллионов рабочих, когда к власти придет буржуазия. Если бы мы по своей мягкости уступили власть, то к власти пришла бы буржуазия и расстреляла бы сотни тысяч наших рабочих. Французские коммунары проявили большую мягкость по отношению к своим классовым врагам, а когда буржуазия победила коммунаров, то она расстреляла не менее ста тысяч рабочих. Такова логика классовой борьбы. Мы знаем железные законы классовой борьбы, мы на эти законы опираемся, и тех буржуа или их агентов, которые идут с мечом в руках против СССР, мы будем истреблять, и ГПУ у нас будет! (Аплодисменты.)
5 ноября 1927 года. Суббота. Hotel Grand. Москва. Положительно русские – странные и замечательные люди. Я провел полдня в их главной и самой суровой тюрьме. Это устроил для меня Биденкап – мелкий, агрессивный, самоуверенный и напористый, но знающий человек (я так думаю), настроенный скорее прокоммунистически или по крайней мере воображающий, что он так настроен. Он пришел в 9:15, чтобы сказать мне, что я не должен этого пропустить. Это будет иллюстрировать коммунистические идеи о преступлении, наказании и перевоспитании. И действительно, это так и было… В такси с тремя другими людьми и переводчиком я поехал в <…> тюрьму. Тюрьма построена буквой «К» и состоит из пяти этажей камер, находящихся друг над другом. Запах. Камера. Но все это значительно лучше того, что было тут в царские времена. Все подземные камеры заброшены или превращены в рабочие цеха с текстильными машинами. Старая центральная часовня с каморками, из которых через небольшие окошки заключенные могли наблюдать за службами или получать благословление священников, превращена в общественный зал для заключенных, где показывают кино и устраивают другие развлечения. Больше нет одиночного заключения в старом смысле этого слова. Сегодня существуют только пять видов наказания – следующие <…>. Здесь был парикмахер-убийца, получивший десять лет. Шеф-повар – тоже убийца. Один из интересных заключенных – старый и простоватый на вид, но, возможно, просто лукавый человек, который в царские времена был агентом-провокатором. С одной стороны, он примыкал к нигилистам и помогал им в попытке взорвать царский поезд. (Попытка потерпела неудачу, но он по крайней мере принял в ней участие – или должен был это сделать.) С другой стороны, после того, как царь был убит, а секретные бумаги полиции оказались в руках красных, выяснилось, что этот человек получал деньги от полиции и за наличные помогал искать нигилистов. Все это он рассказал в ответ на вопросы, заданные нашим гидом с подачи участников экскурсии, и рассказал достаточно просто и прямо. Его спросили, жалеет ли он о случившемся. Да. Он ошибался. Относились ли Советы к нему справедливо с момента раскрытия его преступления? Да. Была ли жизнь в этой тюрьме достойной – гуманной? Очень. Когда он выйдет на свободу? Через шесть лет. «Застрелить надо было этого кровавого ублюдка», – сказал англичанин, стоявший позади меня. Был там еще один интересный узник, священник из маленькой русской деревни. Вместе с другим человеком он задумал убийство, осуществил его и был приговорен к 10 годам – максимальный срок наказания по новому закону. Но кто «он»! Персонаж из оперы-буффа. Камбоджиец! Или кореец. В высокой соломенной шляпе, размером и формой напоминающей шелковое сито, – и это все было водружено на голову с помощью какой-то желтой шелковой ленты. И длинное грязное ветхое, но все же шерстяное пальто, подпоясанное льняной тряпкой. И бледные слабые глаза. Странные китайские лицо и фигура. И все же кто он: сумасшедший, фанатик, невротик-мечтатель? Возможно, да, а возможно, нет. Сегодня русские юристы чрезвычайно осторожно воспринимают нервные болезни в связи с преступностью… Через переводчика я разговариваю с ним. Его голос и жесты указывают на химический космос, столь далекий от моего, как будто я разговариваю с существом из другого мира. Достоевский с его самыми неустойчивыми психологическими отклонениями никогда не создал бы более невероятную фигуру или характер, нежели этот. Да, он был священником в деревне за 300 миль отсюда. Правда, его обвинили в убийстве – его и еще одного гражданина. Но его обвинители ошиблись. И на сколько его приговорили? На десять лет. А можно сократить срок трудом или хорошим поведением? Да – до шести лет. Разрешается ли ему ежегодно выходить из тюрьмы на каникулы? Да. И он после его освобождения вернется в те места, где был осужден? Да. Зачем? Именно там он родился! Сможет ли он вернуться к нормальной жизни? Он надеется, что да… я оставил его в странном сне в одном из помещений тюрьмы – он опирался на каменную стену своим тонким, почти высохшим плечом. Одной из странностей этой тюрьмы было то, что на тюремной кухне в связи с 10‑й годовщиной Октябрьской революции 1917 года они выпекли каждому из заключенных по одному фунту белого хлеба; обычно их из года в год кормят другим хлебом. Он темно-темно-коричневый, сырой и кислый – вкус, которого я не выношу. Охранники здесь не имеют оружия. Запрещается убивать заключенных в случае попытки побега. На главном дворе висит баскетбольная корзина. Мы возвращаемся в гостиницу…
Два часа ночи. Я пишу Вам в холле того самого зала, с трибуны которого всего несколько часов назад звучало Ваше имя. Как же, однако, преобразился этот зал!
Когда мы этим вечером вновь вошли в зал, его заполнили длинные ряды накрытых белыми скатертями столов, которые выглядели словно гребни морских волн. Косяки рыб стремительно неслись в их светлой пене, и казалось, что на их спинах покоятся корзины с фруктами и блюда с мясом. Батареи бутылок грозно выстроились, будто накануне сражения. Как будто в чертогах князей и золотых магнатов, столы сгибались под тяжестью утонченных кушаний и плодов России. (Какой же контраст с бесконечной и смертельной бедностью народа!) Казалось, что все пространство вплоть до ведущих на галерею лестниц стало праздничным столом, за которым уселись рабочие, борцы и революционеры всех стран мира. Речи, шум, аплодисменты. Дурман восторга, казалось, заглушал даже голод и жажду.
Отчего-то среди всего этого великолепия я все время вспоминал вдову Ефимову, нашу переводчицу, – как она со своим тихим, добрым лицом вошла вместе со мной в бывший дом Дворянского собрания и, увидев сияющий светом зал, вдруг растерянно сказала: «Здесь я танцевала в юности».
Я уселся среди пировавших. Огромные блюда уносили, водка, стоявшая на всех столах, делала свое дело, развязывая языки. Народные комиссары Рыков и Луначарский вошли и заняли места за центральным столом. Возгласы приветствий, новые речи! В конце концов русские товарищи сцепили руки в живую сеть, схватили комиссаров за голову и ноги и, словно извивающихся кошек с растопыренными конечностями, стали подбрасывать в воздух в знак веселья. В это время на сцене черкесы, держа в зубах, словно стебли цветов, сверкающие кинжалы, исполняли лезгинку. Кавказец в черном бешмете и красных шароварах уронил свой платок и подхватил его в танце зубами. Ноги и сабли переплетаются в вихре. Топот каблуков, коленца, восторженные крики, клубы пыли, звон газырей на груди у танцующих. Цыганский и татарский хор выводили свои песни, затем украинский девичий ансамбль наполнил зал народными мелодиями – в них слышался ветер степей и причитания, которыми обернулись слезы тысячелетнего угнетения. Что за дом народов – эта Россия!
Тюрьмы в Советской России не несут на себе печати безнадежного заточения, изгнания человека из мира живых. У заключенных есть свой клуб, театр и кинотеатр. В бывшей тюремной церкви, где когда-то арестанты сидели в отдельных ящиках и видели священника только через глазок, теперь репетирует небольшой оркестр с хорошим скрипачом. Заключенные не носят тюремную одежду. Почти во всех камерах есть радиоприемники. С заключенными проводятся интересные психологические эксперименты. Тюремный парикмахер сам когда-то был убийцей. Завхоз – бывший чиновник Центросоюза, осужденный за растрату. В Лефортовском изоляторе, тюрьме недалеко от Москвы, содержатся и политические заключенные. Здесь сидит старик, которого недавно арестовали. Он злобный и язвительный. Сорок лет назад, во время покушения на Александра II, он был провокатором – известной личностью в истории русской борьбы за свободу! Многие революционеры той эпохи были преданы им. Теперь его нашли. И вот – шесть лет тюрьмы.
Рядом два молодых человека, которые лежат на нарах и курят сигареты. Один осужден за вооруженное ограбление, другой – офицер Колчака. В камере мы встречаем молодого, красивого человека: пышные волосы, белоснежная блузка, бледное выбритое лицо, тонкие руки. Контрреволюционер из Уральского края. В заключении уже три года; знает книги Эриха Мюзама, Бехера и мои в русских переводах; читал Шпенглера на русском. На столе, за которым он сидит и работает, лежит «Фауст» в немецком издании; но, как он сам признается, еще не готов прочитать его без словаря. В тюрьме он написал биографию Толстого, которую выпустило московское издательство! Сейчас он работает над биографией Бакунина. Однажды он получил разрешение навестить жену и ребенка. Ему осталось отбыть еще два года, до заключения он был школьным учителем, после этого хочет жить в Москве как писатель.
Когда мы проходим мимо камер в этом коридоре, кто-то стучит в окошко. Выходит заключенный и просит нас предоставить ему материалы для его работы об антисемитизме, в частности подлинные протоколы процесса над Шварцбартом. Во время погромов Петлюры он потерял двух братьев, осужден за растрату, приговорен к длительному сроку. Советские чиновники, члены партии, подвергаются особо суровому обращению. На свободе они должны были демонстрировать скромность и дисциплину; если они не выдержали, то наказываются жестче, чем обычные граждане.
Надзиратель спрашивает: «Вы хотите увидеть князя?» Князь У., генерал кавалерии при царе, известный бабник, элегантный, ловкий, жестокий. Получил десять лет за активную контрреволюционную деятельность, из них семь уже отбыл. Нам открывают камеру. Пустая и серая. Ни книг, ни радио. На нарах шуба. Старик сидит спиной к нам за столом, курит и читает газету. Он слегка поворачивает голову в нашу сторону, читает и продолжает курить.
«Иностранные делегаты хотят с вами поговорить». Заключенный встает, поворачивается к нам. Это высокий, худой, сохранивший свою стройность старик лет семидесяти, с длинными, тонкими седыми волосами и такой же нечесаной бородой. Не выпуская сигарету из руки, он смотрит на каждого из нас через очки, а затем громко и медленно говорит по-русски: «Я уже разговаривал со многими делегациями, но это не принесло мне никакой пользы. Сожалею». Затем он садится обратно за стол и продолжает курить. Камера совершенно пустая, потому что он с гордостью отказывается от любых послаблений. Некоторое время мы молча стоим в дверях и смотрим на этого человека, князя, генерала, любимца женщин, который уже семь лет сидит в этой камере. Позже мы узнаем, что он каким-то таинственным образом был причастен к шпионскому скандалу, который произошел несколько недель назад в Ленинграде.
В других местах мы также видели тюрьмы, встречались с политическими заключенными. Мы разговаривали с людьми, которые ненавидели эту систему до мозга костей, боролись с ней с оружием в руках или с помощью шпионажа и, вероятно, продолжат бороться с ней с той же слепой ненавистью и коварством, если их когда-нибудь освободят. Ни один политический диссидент не сидит в русских тюрьмах только из‑за своих убеждений. Только если он вступает в заговор, шпионит, поддерживает вооруженное восстание против советской власти или сам принимает в нем активное участие, его арестовывают и обезвреживают. Ни о ком в мире не ходит столько ядовитых, подлых лживых слухов, как о политических заключенных в России, хотя к ним относятся более гуманно, чем где-либо в мире…
В Батуми, находящемся на побережье Черного моря, председатель Аджарской АССР товарищ Прикадзе взял на себя роль нашего гида по местной тюрьме. Он сам, старый заслуженный революционер, провел двенадцать лет в тюрьмах, в ссылке, на каторге при царском режиме. Теперь его портрет висит в кабинете директора батумской тюрьмы, в которой он сам годами терпел нечеловеческие мучения. Здесь, на границе Турции, Армении и Персии, особенно часто происходят контрреволюционные заговоры, шпионаж и контрабанда. Нам без помех разрешают поговорить с некоторыми «политическими», которые спокойно излагают нам свое дело в присутствии сопровождающего нас надзирателя и директора. Позже мы сравниваем их показания и сопровождающие их просьбы с протоколами органов следствия, в том числе ГПУ.
На нас не пытаются повлиять, нам разрешают ознакомиться со всеми делами. В нашей группе, в нашей международной делегации, о которой я напишу позже, есть политически довольно умеренные, правосоциалистически настроенные, а также беспартийные товарищи, причем явно меньшевистского толка. В интересах советской власти, чтобы иностранец сам разобрался, убедился и позже обо всем рассказал.
Мы проводим выборочные проверки. Вот старый царский генерал, который признался в службе у Деникина, а позже в шпионаже в пользу Англии, а также в том, что он много лет жил в пограничном регионе под вымышленным именем. Другой, старик, бывший богатый помещик, сумел проникнуть с поддельными документами в редакцию коммунистической газеты. Третий, говорящий по-немецки поляк, признается в связях с англичанами. Все эти люди хотели нанести ущерб системе, активно работали над ее разрушением.
В России необходимо посетить тюрьмы. Это облегчает совесть европейца. Нужно признать и попытаться понять ту суровую необходимость, те трагические трудности, с которыми сталкивается такая страна, как Россия. Десять лет героической борьбы за освобождение человечества, борьбы против внешнего и внутреннего врага, против коварства, бедности и изнеможения. Народ, вступивший на путь мощнейшего развития, идея, переживающая небывалый подъем и распространяющаяся по всему миру, несмотря на нужду, ложь и смерть, – это идея, которая победит!
Изолированная от всего мира, убежденная в том, что она создала социальную, политическую и экономическую систему, которая в силу исторической необходимости должна стать всеобщей, Россия уважает только одну страну и полагает, что может учиться только у одной нации: Соединенных Штатов. К Европе Россия испытывает одно лишь презрение. В ней она видит континент, который находится в упадке и со временем должен полностью подчиниться Соединенным Штатам, если европейский пролетариат не захватит власть и не попадет под влияние России.
Европа, по мнению последней, уже потерпела поражение в борьбе за мировое господство. Это касается даже Англии, несмотря на то что именно она в настоящий момент доставляет России немало проблем. Россия непоколебимо уверена в окончательном и необратимом развале Британской империи. Люди, возглавляющие сегодня Российское государство, считают себя политологами, способными к безошибочному анализу исторических процессов. Они крайне высокомерны, как последователи любой динамично развивающейся религии, и абсолютно уверены в том, что любая неудача является всего лишь временной и преходящей. Когда они устремлены в будущее, пытаясь разглядеть в нем возможный Армагеддон, – а российские коммунисты привыкли смотреть вперед на многие десятилетия, превосходя в этом отношении лидеров большинства стран, – они предвидят, что финальная борьба развернется не между Англией и Россией, а между Россией и Соединенными Штатами.
Россия уважает Америку как достойного противника. Это отношение сквозило и в моих достаточно откровенных разговорах с коммунистами, и в трудах их лидеров. И хотя две социально-политические системы – Россия и Соединенные Штаты – диаметрально противоположны друг другу, советское общество во многом копирует Америку и отвергает Европу. В Европе существуют глубоко укоренившиеся феодальные и аристократические традиции, выраженные во множестве весьма красноречивых интеллектуальных толкований, которые отвергают современный индустриализм. Там существует страх перед машинами и чрезмерной механизацией жизни. И существует ненависть к стандартизации, касается ли она товаров, процессов или идей.
Любое движение к рационализации промышленного производства вызывает в Европе пассивное, но достаточно заметное сопротивление. Процесс американизации, конечно, идет вперед, являясь основой для эффективной конкуренции, но он встречает осознанное сопротивление со стороны немалого количества людей, в том числе и многих лидеров, которые пытаются придать ему организованную форму, создав единый европейский фронт против американизации, будь то панъевропейское движение графа Куденхове-Калерги или интеллектуальное течение во главе с принцем Роганом.
Теперь, как я уже отмечала ранее, большевики полностью искоренили исторически сложившиеся идеологические традиции, связывавшие Россию с ее прошлым, и уничтожили носителей старых идей. Посредством самой целенаправленной системы образования, существующей в мире, российские лидеры лишают подрастающее поколение возможности использовать это прошлое и его идеи для формирования своего мировоззрения и выработки собственных суждений.
В результате новая российская цивилизация имеет много общего с американской. Как и наше, это общество основано на вере в то, что труд – это не зло, а наивысшее возможное благо; что человек, который ничего не делает, достоин презрения; что бездельник, каким бы образованным и обаятельным он ни был и каковы бы ни были его дарования как носителя утонченной культуры, – враг общества, а рост производства должен быть главной целью страны.
При старом режиме русские не были людьми, которые любят труд. Они всегда предпочитали говорить. Привычки народа не могут быть изменены за одно поколение, даже при монополии политической и экономической власти и соответствующем образовании. Кроме того, лидеры современной России – сами русские, и они в полной мере разделяют любовь к теоретическим дискуссиям, которая, по-видимому, является особой национальной чертой.
И все же нельзя отрицать, что вся сила коммунистического влияния и власти сосредоточена на том, чтобы сделать русского более эффективным и трудолюбивым работником. Здесь рабочий на фабрике трудится по восемь часов в день, и уже поговаривают о его сокращении до семи; он получает ежегодный отпуск; он обладает сотнями особых привилегий, которых нет у других граждан страны, но взамен от него ожидают значительного роста производительности труда, а меры социального обеспечения улучшают его физическую форму и позволяют ему работать лучше.
Итальянские забастовки, которые устраиваются профсоюзами в Соединенных Штатах и Европе, рассматриваются в России как государственное преступление. Внедрение на фабриках сдельной оплаты труда – той самой системы, против которой так часто протестовали американские профсоюзы, – является попыткой российского государства добиться от рабочего максимальной производительности. С помощью пропаганды и просвещения, плакатов, газетных статей и постоянных лекций работника побуждают к мысли, что успех или провал нового общества, созданного в его интересах, зависит от эффективности его собственного труда. В том, что эта цель все еще не достигнута – труд рабочего остается крайне неэффективным, – виновата система, а не сама целевая установка.
Мой знакомый, театральный режиссер, привез в Россию, когда я там была, пьесу, высмеивающую Генри Форда. В ней автор пытался показать, что, несмотря на все меры охраны труда, высокую заработную плату и т. д., тот стандарт механической эффективности, которого Форд требовал от своих сотрудников, превращал их в обычные машины, хорошо ухоженные и заправленные, но лишенные души: иными словами, они становились роботами. Американец предложил свое творение трем российским театрам, которые искали американские пьесы, поднимающие проблемы, интересные для России.
Последний из его российских коллег, кому он ее представил, сказал: «Мы никак не можем поставить эту пьесу. Цензура нам не позволит. Пьеса прямо противоречит всему, за что выступает большевистское государство. Мы не осуждаем методы Генри Форда. Напротив, мы подражаем им. Они – наш идеал. Мы не верим в капитализм; мы против частной эксплуатации рабочих; но мы хотим, чтобы социалистическое государство организовывало своих рабочих так же, как Форд, и направляло прибыль в общую кассу».
Советская вера в повышение производительности труда и массовое производство распространяется на крестьян и их хозяйства… На плакатах крестьянин с трактором выглядит как счастливый и довольный жизнью фермер. Конечно, здесь советский идеал определенно расходится с американским. Советы хотели бы, чтобы отдельный фермер развивался и работал в коллективе, вместе с другими сельскохозяйственными работниками, и постоянно «задвигают» тех крестьян, которые так или иначе поднимаются над средним уровнем.
Преклонение перед машинами в России больше, чем в Америке, потому что машина в России все еще в новинку и ее окружает романтический ореол. В России действительно отношение к машинам во многом похоже на то, которое существовало в Англии тридцать или сорок лет назад и которое нашло отражение в ранних романах Герберта Уэллса, предвидевшего новую реальность, возникающую в результате соединения машины с современной наукой. Машина в России воспринимается как лучший друг человека. Высший идеал, который может поставить перед собой человечество, – это подражать машинам в построении общества, в котором каждое отдельное звено будет функционировать слаженно и без помех в некоей сверхмашине – государстве.
Если Америка превосходит Европу в идеализации механизированного общества, то Россия идет еще дальше. Русские писатели, видя, что эпоха механизмов пока еще лучше осознается в Америке, чем в России, воспевают его в своих рассказах и поэмах. Русский поэт-экспрессионист Маяковский более лиричен в своих произведениях о Чикаго, чем, например, Карл Сэндберг. Машина появляется на русской сцене не только как декорация, но и как часть драмы. Персонажи в современных русских драмах упрощены, чтобы имитировать машины. Ритм их движения настроен так, чтобы воспроизвести эффект идеально функционирующего механизма. В несущей балке видят больше красоты, чем в архитектурной колонне.
И аргумент, который чаще всего приводят в защиту большевизма, насколько я могу судить и по трудам его лидеров, и по беседам с образованными и умными большевиками в России, – это не его гуманное отношение к человеку, а убежденность в том, что наивысшая эффективность, идеальное общество, подобное улью, могут быть достигнуты только в рабочем государстве, которым управляют как огромным трестом. «В конце концов, – сказал мне один интеллигентный молодой человек, – большевистская Россия станет более эффективным производственным механизмом, чем Америка, потому что в нашей системе нет ничего лишнего. Здесь все контролируется, все планируется. Мы не будем производить слишком много здесь или слишком мало там, поскольку все будет регулироваться. Вот почему в конце концов мы побьем вас вашим же оружием…»
Россия наблюдает за Америкой и постоянно сравнивает себя с ней. Возвращаясь поездом из деревни в Москву, я разговорилась с попутчиками-крестьянами, используя те немногие русские слова, которые я понимала, и те немногие немецкие, которые мог произнести один из них. Поезд освещался свечой в стеклянной лампе. Один из крестьян указал на нее. «Не так, как в Америке?» – спросил он. Я ответила, что нет. «В Америке быстрее?» – спросил он, выразительно ударив по стенке вагона. Я ответила, что американские поезда гораздо быстрее. «В Америке лучше», – заключил он. И добавил: «Скоро и здесь, в России, будет как в Америке». Однако в России все еще нет ни капли Америки, она не похожа ни на одну страну, кроме себя самой.
Если вам попадутся в руки советские газеты того времени, т. е. с 1925 приблизительно по 1929 год, вы прочтете в номерах, следующих за первомайскими и октябрьскими торжествами, длиннейшие резолюции то одной, то другой иностранной рабочей делегации, покидающей пределы СССР. Мне всегда было странно читать их. Текст их обычно похож как две капли воды на текст следующей или предыдущей делегации. Везде говорится о том, что, покидая страну победившего пролетариата, делегация уносит самые светлые впечатления о виденном и слышанном. Что условия труда, социального страхования, зарплаты несравненно улучшились по сравнению с царским временем, что советская власть ведет русский народ к прогрессу, что постановка детских ясель, детских садов и просветительных учреждений не оставляет желать лучшего и пр. Делегаты благодарят за радушный прием и обещают рассказать в капиталистических странах всю правду о Советском Союзе.
Когда я читала эти резолюции, мне всегда приходил в голову вопрос: для чего это надо, ведь такая банальная резолюция ни на кого не действует. Но я многого не понимала. Оказывается, большевики очень хорошо учитывают самую обычную человеческую честность и на ней играют. Если тот или иной делегат подпишет свое имя на такой резолюции, он уже считает себя более или менее связанным этой подписью. У него только в исключительных случаях хватит мужества выступить у себя на родине с докладом, противоречащим или даже совершенно опровергающим те пункты резолюции, под которыми он подписался. И на это большевики рассчитывают.
Резолюция обычно составляется в недрах Коминтерна и Профинтерна и дается ответственному руководителю делегации с собой в дорогу. Первоначально текст резолюции содержит такую массу невыносимых по своему нахальству и бахвальству пунктов, что никогда не принимается полностью ни одной делегацией. Если бы какая-нибудь делегация подписала полностью такой текст, ее наверняка не впустили бы власти обратно в ее родную страну и арестовали бы на границе, так как резолюция прославляет коммунизм, всячески хулит существующие в остальном мире виды государственного строя, от республики до монархии включительно, и содержит обещания всячески способствовать свержению государственной власти. Никакому Макиавелли не удалось бы убедить делегатов подписать резолюцию в ее оригинальном тексте. И вот в обязанность как ответственных, так и неответственных сопроводителей делегаций вменяется обработка делегации в таком духе, чтобы она возможно меньше вычеркнула из резолюции и, Боже упаси, не внесла бы каких-либо враждебных или критических советскому строю пунктов…
Итак, мне предстояло «работать» с делегатами для того, чтобы навязать им большевистскую резолюцию. Должна теперь откровенно сказать, что по своей собственной инициативе я ровно ничего в этом направлении не предприняла. Я только прочла англичанам текст и предоставила обсудить его между собой. Никому из начальства я не передала тех крепких выражений, которыми англичане это чтение и обсуждение сопровождали.
По приезде в Москву меня поселили в Доме крестьянина[670]. Это здание раньше было эксклюзивным клубом московских толстосумов, уступавшим по престижу только Дворянскому собранию. Сюда часто приезжали крупнейшие землевладельцы Европы, чтобы встретиться с богатыми русскими торговцами пшеницей, мукой, чаем, мехами и икрой. Дом не был столь элегантно обставлен, как Дворянский клуб, и его архитектура не считалась высоким стилем, но зато здесь был закрытый театр, где можно было увидеть обнаженными самых красивых женщин ночной Европы. Роскошные апартаменты были отведены для встреч прекрасных артисток и их состоятельных поклонников. Самые крупные в мире бриллианты, изумруды и рубины меняли здесь своих владельцев. Бильярдные столы все еще стояли в гостиной, огромной, как зал ожидания на вокзале. Большинство роскошных залов было обставлено оригинальной мебелью в старом русском духе, вперемешку с другими предметами, исполненными в стиле барокко и бунтарского модернизма начала века.
Это здание, прежде служившее местом пиршеств крупной буржуазии, теперь принадлежало крестьянам, за счет которых она когда-то наживалась. В театре бурлеска и других просторных залах можно было увидеть танцующих русских крестьян в красочных народных костюмах. Они тоже праздновали десятилетие новой системы, в которой они стали и хозяевами, и работниками земли. Место так и дышало их здоровым энтузиазмом. Множество разнообразных культурных мероприятий продолжалось и днем, и ночью. Для крестьян, приехавших со всех концов света, чтобы встретиться со своими товарищами в этой прекрасной стране, всегда был накрыт богатый стол.
Желая расширить свои контакты с русским народом, я решил переехать в гостиницу, где разместилось множество других делегатов. Я пробыл в ней все время праздника и даже немного дольше. После окончания празднеств и заседаний управляющий гостиницей спросил меня, намерен ли я поехать куда-нибудь еще или остаться в Москве. Я ответил, что могу остаться на неопределенный срок. Я только что получил предложение комиссара просвещения расписать фресками помещения клуба Красной армии. Мне сказали, что, если публика одобрит эту работу, мне разрешат расписать стены недавно построенного института.
Когда я объяснил это управляющему, он заявил: «Все в порядке, товарищ. Вы больше не гость, а один из наших граждан». Затем он пожал мне руку в знак поздравления. Вот и вся церемония, ставшая символом моего признания. Я оценил ее красоту и простоту. Во время моего визита мне много раз приходилось восхищаться новыми общественными нравами в России
Особенно хорошо я помню один случай. Он произошел во время моей поездки по стране. Я только что устроился в купе поезда, когда увидел, как молодой человек как будто случайно подошел к привлекательной молодой женщине, сидевшей напротив меня. Он улыбнулся, но не сказал ни слова. Вместо этого он неторопливо достал свои медицинские справки и удостоверение личности и протянул их девушке для проверки. Через минуту она улыбнулась в ответ и протянула ему свои документы. Какой идеальный способ выбрать себе возлюбленного!
Несколько дней спустя рано утром кто-то постучал в дверь моего номера в гостинице. Я впустил худощавого, долговязого, болезненного подростка. Однако парень держался с уважением и уверенностью, Представившись главным репортером «Комсомольской правды», он продолжил: «Товарищ Ривера, мы узнали, что вы собираетесь остаться среди нас. Не могли бы вы написать для нас статью? Наша организация небогата, большинство из нас студенты. Вот, однако, тысяча триста рублей за будущую статью. Мы хотели бы дать вам вашу первую работу в Советском Союзе».
Я был тронут тем, что комсомол оказал мне такую честь. В то же время меня крайне удивила молодость репортера, присланного газетой. Я бы предположил, что ему около тринадцати лет. По итогам дальнейшего обсуждения мы договорились, что я напишу не одну, а серию из десяти статей с интервалом в две недели. Я подписал для этого договор размером в три строки. Когда репортер убирал его в портфель, собираясь уходить, я спросил: «Сколько же вам лет, товарищ? Вы выглядите очень молодо». Мое замечание, казалось, его несколько оскорбило. Выпрямившись во весь рост, он ответил: «Вовсе нет, товарищ, мне уже семнадцать». Я едва удержался от смеха, настолько странной показалась моему мексиканскому уху эта взрослая гордость мальчика, столь типичная для новой России, где молодежь занимает важное место среди созидателей нового общества.
Как только мой юный друг ушел, я сел, чтобы наметить темы будущих статей. Следующие несколько дней я был занят заметками о социальной ситуации в Мексике, которая должна была стать темой моей первой статьи. В разгар работы меня прервал еще один посетитель – высокий бородатый мужчина в высоких сапогах и зеленой форме. Под мышкой он держал черную папку. На прекрасном французском он сказал: «Товарищ Ривера, я инженер такой-то. Меня чрезвычайно интересуют ваши картины. Мы все видели репродукции ваших фресок. Вы удивитесь, но я являюсь директором одного из новейших заводов в Москве и инспектором охраны труда. Поэтому я пришел предложить вам материалы, которые могут вам понадобиться для росписей, которые вы должны сделать в Москве».
Увы, мне не удалось нанести краску ни на одну из московских стен. Причина довольно проста. Луначарский, а именно он приглашал меня, «попросил» меня вернуться в Мексику. Подозреваю, что недовольство со стороны некоторых советских художников привело к такому печальному повороту событий[671]. Я покидал Москву, имея при себе мандат на организацию избирательного блока рабочих и крестьян в Мексике. Я также взял с собой несколько эскизов для фресок в здании Министерства образования, которые намеревался закончить дома, многочисленные акварели с сюжетами из жизни Красной армии, проекты обложек для некоторых советских журналов и три-четыре альбома с зарисовками, в которых я фиксировал свои наблюдения за жизнью советских людей.
Особенно впечатляющей среди них была одна акварель, которая изображала празднование Первомая. Я создал серию портретов русского рабочего и его семьи с момента их подготовки к этому мероприятию и до его окончания, включая шествие по Красной площади. Я также привез домой несколько написанных маслом картин, посвященных празднованию Октябрьской годовщины.