Первый проект будущей резолюции Конгресса, датированный 2 ноября 1927 года, заканчивался призывом: «Пусть этот съезд послужит исходным пунктом для организации во всех странах международной организации „Друзей СССР“, выполняющей до конца свой долг защиты и укрепления первого пролетарского государства»[618]. В соответствии с этой установкой практически во всех странах Европы, а также в США, Японии и ряде государств Латинской Америки были созданы Союзы или Общества друзей СССР, которые в 1928–1929 годах провели свои учредительные конференции[619]. В актив большинства из них вошли люди, побывавшие на октябрьских торжествах в Москве.
Илл. 12. Портреты участников Конгресса друзей СССР в советской печати: (верхний ряд, слева направо) Жюль Гоньо (Бельгия), Арнольд Люнкдаль (Швеция); (нижний ряд, слева направо) Эмир Шекиб Арслан (Арабская академия), Нико Рат (Голландия). Источник: Красная Нива. 1927. № 46
Забыв недавние обиды, в кампанию общественного «грюндерства» активно включился и Мюнценберг. 20–21 ноября 1927 года в Берлине состоялся Четвертый конгресс Межрабпома, отложенный на две недели из‑за торжеств в Москве. В мероприятии участвовали многие делегаты Конгресса, в том числе Альфонс Гольдшмидт, который вместе с Георгом Ледебуром и Альфонсом Паке вошел в его президиум[620]. По пути из Москвы на родину конгресс Межрабпома почтили своим присутствием представители колоний и восточных стран.
Окрыленный успехом, Мюнценберг вернулся к своей старой идее – создания в Германии собственной организации друзей Советского Союза, пролетарской по составу и политически заостренной. Участники московского Конгресса, как рабочие, так и интеллектуалы, должны были составить кадровый костяк новой организации. Вопрос о дальнейшем существовании старого Общества друзей новой России повисал в воздухе. Агитпроп ЦК КПГ вновь выступил оппонентом неуправляемого активиста, ссылаясь на то, что два Общества с почти идентичными названиями приведут к ненужному «параллелизму»[621]. Покинув на время национальную сцену, Мюнценберг вышел на международный уровень. 27 мая 1928 года по его инициативе в Кельне состоялась довольно скромная конференция, в которой приняли участие 35 делегатов из семи стран, включая представителей Антиимпериалистической лиги и Межрабпома[622].
Секретарем созданного на встрече Международного комитета друзей СССР был избран сам Мюнценберг, расчет делался на то, что отдельные активисты, и прежде всего участники московского Конгресса, имея над собой надежную крышу, более активно возьмутся за создание в своих странах национальных секций[623]. Конституированием немецкого Общества друзей СССР занялся побывавший в Москве Роберт Зиверт[624]. Лишь 4 ноября 1928 года состоялось его учредительное собрание, бразды правления взяли в свои руки Мюнценберг и представитель ЦК КПГ Фриц Геккерт, а формальным председателем стал известный писатель-авангардист, издатель журнала «Дер штурм» Герварт Вальден[625].
Немецкий историк Х. Мик, работавший с документами архива МИД Германии, показал в своей книге, насколько плотно дипломаты и полицейские чиновники следили за активностью Мюнценберга. Созданные им организации, занимавшиеся пропагандой успехов СССР, рассматривались как инструмент дискредитации государственного строя и ценностей Веймарской республики, которая вошла в последнее пятилетие своего собственного существования[626]. Немецкая пресса неоднократно получала от властей инструкции, рекомендовавшие вскрывать коммунистическую подоплеку Обществ друзей СССР.
Их число неуклонно росло, некоторые из их основателей и активистов даже не имели представления о существовании Международного комитета в Берлине. Уже в апреле 1928 года был проведен конгресс английского Союза друзей СССР, к осени он насчитывал около 8 тыс. индивидуальных членов[627]. К одиннадцатой годовщине Октября прошли национальные конгрессы друзей СССР в Праге, Вене, Брюсселе и Осло. По приглашению немецкого Общества в Берлин выехала делегация ледокола «Красин», экипаж которого был вынужден провести зимовку в Северном Ледовитом океане[628].
Аппарат Исполкома Коминтерна, выступавший фактическим организатором Конгресса, активнее и дольше других организаций, участвовавших в его подготовке и проведении, держал руку на пульсе событий. Уже 12 ноября 1927 года, в день закрытия Конгресса, Политсекретариат обсуждал перспективы дальнейшей работы компартий в защиту Советского Союза. Было решено созвать утром 14 ноября собрание коммунистических фракций всех делегаций, на котором Бухарину среди прочего предстояло проинформировать иностранных коммунистов о внутрипартийном конфликте в ВКП(б)[629]. Главным направлением дальнейшей работы, связанной с итогами Конгресса, в решении Политсекретариата было в очередной раз названо усиление борьбы с социал-демократией.
Илл. 13. «Мы вернемся!» Подпись: «Первый меньшевик: – Не беспокойтесь, – они скоро вернутся! Второй меньшевик: – Вот это-то более всего нас и беспокоит!» (автор – А. Радаков). Источник: Смехач. 1927. № 43
Карел Крейбих, представитель чешской компартии в Коминтерне, указывая на массовое паломничество в СССР иностранных гостей, давал ироничный совет мировой буржуазии и социал-демократам как ее «прихвостням» – сделайте ответный шаг, пригласите к себе советских рабочих и крестьян, чтобы те воочию увидели прелести вашего мира. «Социал-демократические вожди отмахиваются от таких делегаций из СССР и недоброжелательно относятся к намерениям русских рабочих и крестьян – повидать, что делается в странах „демократии“»[630]. По отношению к советским людям эта идея выглядела настоящей издевкой. Страна, отгородившаяся от всего мира «железным занавесом», страна, приравнявшая самовольный отъезд за границу к государственному преступлению, устами иностранного коммуниста выражала готовность к тому, чтобы ее граждане свободно увидели «другой мир».
Передовица декабрьского номера журнала «Коммунистический Интернационал» стала одним из последних напутствий делегатам Конгресса, сведя воедино все тезисы, которые родились или получили свое развитие во время октябрьских торжеств. Речь традиционно начиналась с паломничества трудящихся всех стран на свою новую родину, впечатления от которой отвратят их от идеологии не только фашизма, но и социал-реформизма. Некоторые делегации ставили вопрос о том, «не следует ли превратить Конгресс в эмбрион новой мировой организации, которая воплощала бы в себе единый фронт широких пролетарских масс и угнетенных народов колоний».
Хотя до создания Коминтерна формата 2.0 дело не дошло, полное прекращение работы в этом направлении было бы неправильным. Вернувшиеся на родину участники делегаций «должны продолжать функционировать как организованные коллективы», неся в массы своих стран правду о жизни и успехах Советского Союза[631]. В этом тезисе содержалась здравая мысль, отвечавшая реалиям нового этапа межвоенной эпохи – отката социальных потрясений и наступления стабильности. В этих условиях правящей партии большевиков сплачивать своих зарубежных сторонников на базе советской реальности, а не идей ортодоксального марксизма было бы гораздо разумнее. Можно предположить, что именно эта идея была заложена в ноябрьском плане Мюнценберга, который поддержали Бухарин и его единомышленники.
Косвенную связь с итогами Конгресса друзей имело совещание членов Президиума Исполкома Коминтерна, состоявшееся 29 ноября 1927 года и посвященное совершенствованию работы коминтерновского аппарата. Мануильский не жалел черной краски: «У нас имеется анархия в ИККИ. Каждый отдел работает на свой страх, никто не координирует их работу». В отсутствие Бухарина острие критики сосредоточилось на нем: «Русский вопрос настолько поглотил руководящих товарищей, в том числе и т. Бухарина, что мы не получаем своевременного разрешения важнейших вопросов», – рубил сплеча комсомольский лидер Лазарь Шацкин[632]. Однако сколько-нибудь кардинальной ломки бюрократической рутины в Коминтерне не произошло, и вскоре там забыли о Конгрессе друзей СССР, сосредоточившись на подготовке собственного конгресса, который откладывался уже третий год подряд.
Нечто подобное происходило и с отдельными структурами, подконтрольными Коминтерну[633]. Попытки решить проблему более четкого разделения их функций с советскими ведомствами завершились ничем. В январе 1928 года делегация ВКП(б) в ИККИ обсуждала переформатирование отношений ВЦСПС и Профинтерна. Лидер последнего Лозовский предложил «комиссию внешних сношений при ВЦСПС упразднить», прием приезжающих в СССР делегаций возложить на культотдел профсоюзов, а всю заграничную работу сосредоточить в Профинтерне[634]. Однако и эта инициатива не имела заметных последствий. В данном контексте почти комично звучит мнение автора одной из первых советских монографий по теме культурных связей СССР, что изгнание «правых» из руководства ВЦСПС (имелся в виду М. Томский) открыло перспективу укрепления международных связей советских профсоюзов[635].
Рутинную работу по контролю за пропагандой решений Конгресса продолжал вести только агитпроп ИККИ. Петровский в письме главному редактору газеты КПГ «Роте фане» критиковал печатный орган за то, что он не освещает историческое значение проведенного мероприятия и даже игнорирует отчетную кампанию немецкой делегации, побывавшей в СССР. И это в то время, подчеркивал глава агитпропа, когда «делегации в целом в своей работе, которая, естественно – в точном соответствии с резолюциями конгресса – заострена против социал-демократии, трудно рассчитывать на помощь официальной социал-демократической прессы»[636].
Коминтерну досталось и главное «материальное наследие» Конгресса друзей – информационные и агитационные материалы на разных языках, которые распространялись среди его участников в надежде на то, что книги, журналы и брошюры уедут в их багаже на родину и послужат делу просвещения масс. Очевидно, подобная литература была напечатана с большим запасом, так как агитпроп ИККИ запросил в комиссии внешних сношений ВЦСПС «для распространения за границей по 200 экземпляров всех изданных Вами к 10-летию Октября на немецком, французском и английском языках брошюр и прочих материалов»[637].
Последний раз с высокой трибуны Конгресс был помянут летом 1928 года там, где он состоялся, – в Колонном зале Дома союзов. Выступая на Шестом конгрессе Коминтерна в прениях по докладу Бухарина, Мюнценберг поддержал его тезис о том, что в современных условиях социал-демократия, и особенно ее левое крыло, является главным врагом пролетариата. Но для того чтобы завоевать его доверие, нужно не бояться проводить широкие акции, затрагивающие разные слои трудящихся, хотя в ряде партий считают, что «каждый шаг в сторону массовой агитации неизбежно ведет к оппортунизму и правым уклонам. Есть даже такие товарищи, которые саму работу в этих массовых организациях считают полуменьшевистским уклоном или, по крайней мере, работой низшего ранга»[638].
Жонглирование политическими ярлыками давно стало нормой коминтерновского новояза, и Мюнценберг фактически играл на опережение – к лету 1928 года уже многим функционерам зарубежных компартий было известно, что на роль очередного уклона сталинской фракцией выдвинута группа Бухарина–Рыкова–Томского. Тем не менее он настаивал на том, что иного пути к рабочим, чем через уже имеющиеся массовые организации (профсоюзы, кооперативы, общества по интересам и т. д.), нет и не может быть. «Но эти организации находятся в руках противника или в значительной степени под его влиянием»[639].
Упомянув Брюссельский конгресс и Антиимпериалистическую лигу, Мюнценберг не мог обойти вниманием и Общества друзей СССР, созданные в ряде стран после проведения московского Конгресса. В итоговой главе настоящей книги странно звучит данное им разъяснение: «возникшие недавно по собственной инициативе». Но вполне понятным становится тот факт, что самому Конгрессу друзей не было посвящено ни одного предложения. Молчание в данном случае не выступало символом отречения от собственного детища. И в то же время тот, кто был знаком с ритуалом коминтерновских форумов, понимал, что предоставление Мюнценбергу слова сразу после отчетного доклада Бухарина (который также не упомянул Конгресс) значило очень многое. В руководстве ВКП(б) открывалась новая глава борьбы за лидерство, и никто не хотел давать противнику дополнительных козырей[640]. Замалчивание в ее ходе темы Конгресса друзей СССР стало одной из причин затухания тех культурных и политических инициатив, которые были связаны с этим отнюдь не рядовым событием в ранней советской истории.