Главным источником для Драйзера, Вегнера и их коллег были не статистические бюллетени, раздававшиеся делегатам Конгресса друзей, и даже не оценки «местных иностранцев», а их собственные наблюдения. Люди присматривались к незнакомому миру, неосознанно предваряя методику «включенного наблюдения» и «насыщенного описания», разработанную полвека спустя американским антропологом Клиффордом Гирцем[555]. Авторы подмечали мельчайшие детали, ускользавшие от взгляда привыкшего к ним местного населения. Им помогало «домашнее знание» – нравы и обычаи, сервис и потребление на родине выглядели совершенно иначе, и это обстоятельство обостряло характерную для любого человека тягу к необычному.

Статус «иностранного друга СССР» открывал многие двери и позволял увидеть то, что оставалось закрытым для простых советских людей. Летом 1928 года Истрати вернулся на страницы парижской бульварной прессы, став участником очередного скандала, в ходе которого добился своего, опираясь на поддержку местных властей. Во время поездки по Волге он и его спутники собирали материалы о страшном голоде, охватившем этот регион в 1921 году. Когда сотрудники музея в Самаре отказались предоставить копии архивных фотографий с изображениями умерших и фактов людоедства, зарубежный гость в книге отзывов назвал их контрреволюционерами и уже из французских газет узнал, что его музейные оппоненты были уволены, а сам он получил прозвище «чекиста»[556].

Опиравшиеся на предупреждения близких стереотипы о всесилии ОГПУ, агенты которого якобы следят за каждым шагом иностранцев, быстро улетучивались. Зато приходило понимание, что навязчивое гостеприимство хозяев имеет своей целью водрузить на нос иностранного гостя «розовые очки». Снять их большого труда не составляло, хотя для того, что избавиться от приставленных гидов, приходилось проявлять завидные такт и находчивость, а иногда и грубость. Драйзер не скрывал презрения к своим сопровождающим: «Какой же это ловкий приспособленец-еврей! Я уверен, что в глубине души он не больший коммунист, чем, я, но зато все время о нем говорит. Вдобавок, по-моему, он делает какие-то деньги на стороне… об этом я не только догадываюсь, а имею веские основания так полагать»[557].

Впрочем, сопровождающие были не только назойливы, но и полезны, демонстрируя тысячу уловок, позволявших иностранцу чувствовать себя относительно комфортно в реалиях нэповской повседневности. Они умели торговаться с извозчиком, выбивать билеты на лучшие спектакли, знали, где можно вкусно отобедать. Гиды из ВОКС были знакомы с представителями советской творческой элиты, в результате чего их подопечные встречались с ведущими деятелями советской культуры и искусства, посещали собрания писателей-авангардистов, постановки Театра Мейерхольда. Они же выполняли роль переводчиков – установлению широких контактов с местным населением мешал языковой барьер.

Важное значение как для сбора информации, так и для отдыха после скучных заседаний Конгресса имели разговоры с соотечественниками, тем или иным образом осевшими в Советской России. Кладезем информации о реальном положении дел в СССР выступали журналисты западных газет и телеграфных агентств, аккредитованные при Наркоминделе. Драйзер первым делом установил полезные контакты, следуя советам, данным ему еще в США. Сразу по приезде он посетил гостиницу «Люкс», где жили функционеры Исполкома Коминтерна, в том числе и знакомый ему профсоюзный деятель из США Уильям Хейвуд (через полгода его похоронят с почестями у Кремлевской стены)[558]. Там же он и познакомился с Рут Кеннел, выбрав ее во временные спутницы жизни. После того как он предпочел ее назначенным властями сопровождающим, Рут грустно сказала: «Теперь меня уволят с работы».

На уже упоминавшемся приеме от имени НКИД Драйзер долго беседовал с женой Литвинова, подданной Великобритании. Айви Лоу заявила ему, что, несмотря на достаточно скромный уровень жизни, она счастлива – «более счастлива, чем была где-то еще». Дороти Томпсон, также присутствовавшая на приеме, вынесла из беседы с ней иное впечатление: «…я думаю, она не вписывается в советскую реальность. Мне сказали, что она осознает это обстоятельство и с некоторым беспокойством относится к своим английским корням»[559]. Опыт десяти лет советской власти не оставлял сомнений в том, что главным фактом, удивлявшим иностранных наблюдателей, была несомненная прочность режима большевиков. Все сравнения с якобинской диктатурой или Парижской коммуной потеряли свою привлекательность, западные интеллигенты с тем же рвением искали «великую тайну», с какой ее пытались выпытать «пузатые буржуины» в гайдаровской сказке про Мальчиша-Кибальчиша.

В своем дневнике Драйзер подробно и с некоторой симпатией описал беседу с Бухариным, состоявшуюся в конце ноября. Американец не остался разочарован. Речь шла не о конкретных решениях большевиков, а о тех ценностях, на которые они опираются в реализации своего проекта радикального преобразования всех общественных сфер. Как и на встрече с Радеком, состоявшейся ранее, писатель провоцировал своего собеседника, вызывая его на откровенность: «Вы хотите иметь только коммунистически настроенных людей. Но хотят ли этого все русские?»

В своем ответе Бухарин взял официально-патетический тон: «Тирания добра нужна до тех пор, пока у всех людей недостает мозгов для того, чтобы ценить добро». Что касается советских людей, то они идут в ногу с большевиками, все как один «излучают восхитительную коллективную религию и счастье». Позже Драйзер много размышлял над смыслом этих слов, соглашаясь с их религиозной подоплекой: «…порядок и преданность, как в раннем христианстве – вот самая суть учения» коммунистов[560]. Правители новой России воспринимают свой народ как неразумного ребенка: «…вы берете и учите его – принудительно – определенным принципам, о которых он ничего не знает, о которых он не может даже рассуждать», т. е. выступаете в роли догматиков и тиранов. Затянувшаяся схватка двух интеллектуалов завершилась боевой ничьей[561].

В беседах с первыми лицами писатели, равно как и члены рабочих делегаций, сохраняли почтительный тон, однако при длительном пребывании в Советском Союзе их все больше раздражал агрессивный догматизм новой власти. «Уже через месяц-полтора я не мог отделаться от чувства досады и раздражения при виде неизбывного воспевания лучезарных будней коммунизма в России в противовес мрачному миру капитала, хотя любому иностранцу невооруженным глазом видно, что все обстоит не совсем так», – писал Драйзер[562]. Нечто подобное испытал и литератор с совершенно иным мировоззрением – Панаит Истрати был вынужден признать, что поначалу окружающий спектакль его завораживал: «В эти праздничные дни все было парадом. И если в первые дни он производил на меня впечатление, то к концу недели я был им сыт по горло… В первый раз от эмоций у меня перехватило горло. Это было грандиозно. Во второй раз я не испытал ничего. Я уже все это испытал накануне. В третий раз я уже не мог это слушать и заскучал»[563].

Большинство интеллектуалов, приехавших на октябрьские торжества, видело и понимало, что между советской реальностью и социалистическим идеалом – дистанция огромного размера. Ни для кого не являлось секретом, что безудержная эмиссия рубля ведет к товарному голоду, который набивает карманы нэповских предпринимателей. На это обстоятельство наложилось обострение угрозы войны – «…напуганное население бросилось в магазины, в третьем квартале 1926/1927 хозяйственного года вереницы очередей сметали с прилавков все»[564]. Ситуация не улучшилась и в последующие месяцы, на которые пришлась десятая годовщина Октября.

Ева Оберлозкамп, опираясь на травелоги немецких и французских авторов, симпатизировавших СССР, говорит о трех ключевых стратегиях, которые служили оправданием его отсталости в межвоенный период. Доминирующим был тезис о «тяжелом наследии темного прошлого», который давно уже утвердился в советской агитации и не раз звучал с трибуны Конгресса друзей[565]. «Эта интерпретация следовала марксистскому канону и советской пропаганде. В то же время она отражала представления о целенаправленном ходе истории, согласно которому Советский Союз находится на более высокой степени развития, чем царская Россия, и его откаты в прошлое исключены»[566]. С другой стороны, СССР был окружен врагами, которые угрожали ему войной и уничтожением, что сдерживало темпы социалистического строительства. И наконец, ставился вопрос о моральной ответственности западных интеллектуалов за критику советской действительности, которая при всех своих недостатках выглядела на порядок лучше, чем деградирующий буржуазный мир.