Если о впечатлениях членов рабочих делегаций мы узнаем только по стандартным декларациям, которые подписывались каждым из них в последние дни пребывания (за этим «руководы» следили очень строго), то «индивидуалы» имели возможность изложить свои личные взгляды на советский эксперимент в травелогах – публицистическом жанре, который пользовался большим спросом у европейских читателей начиная со второй половины XIX века[542]. Многие писатели и журналисты специализировались на подобного рода литературе, заключая контракт с издательствами, которые оплачивали их поездки в самые экзотические уголки земного шара.

От обычных путеводителей травелоги отличались стремлением автора предложить читателям собственное видение той или иной страны, ее социального и политического режима, настроений элиты и простых людей. Артур Холичер до приезда на Конгресс друзей побывал во многих европейских городах, и его книги всегда были заострены в сторону обличения социальных контрастов. Впечатления о Лондоне и Париже заканчивались неожиданным приговором двум столицам, воплощающим в себе угрозу новой России: «Капитализм целит в сердце мирового пролетариата – Москву… борьба Уолл-стрита против Кремля – вот в чем смысл этой эпохи, ее боевой клич»[543].

Иначе были расставлены оценки в путевых очерках тех писателей и журналистов, которые не являлись безоговорочными сторонниками социалистического эксперимента в России. Они избегали стандартных восторгов и абстрактного пафоса, который был характерен для коммунистической прессы, их авторам казалось очевидным, что читателю интересны не лозунги, а сцены реальной жизни москвичей, их политических настроений и повседневной борьбы за жизнь. Великий эксперимент распадался на атомы, на расстоянье стало видеться не большое, а мелкое, гиганты социалистических строек уступили место человеческим чувствам и эмоциям.

Это было подмечено рецензентами сразу после появления на свет первых травелогов, вышедших из-под пера участников Конгресса: «Похоже, звездный час России уходит в прошлое и все возвращается к тому бездушному и авторитарному принуждению, из которого Ленин попытался вызволить свой народ… Именно такое впечатление порождают заметки Вегнера о его путешествии по России: это не простое изложение хозяйственной жизни, а проникновение в душевное существо человека»[544]. Отметим, что данная книга попала в список изданий, подлежащих сожжению после прихода нацистов к власти.

Вряд ли можно согласиться с исследователями, которые настаивают на полной управляемости авторов путевых заметок о Советском Союзе уже в 1920‑е годы:

Тексты демонстрируют, как принимающая сторона добивалась того, чтобы в нужном ей ключе писали те иностранцы, которые, не понимая местных реалий, стремились, тем не менее, непредвзято их представить. В отношении таких авторов применялся испытанный пропагандистский прием, который состоял в том, чтобы снабдить их «достоверными» статистическими данными, которые нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть, но которые не оставляли у целевой аудитории сомнений в грандиозности советского эксперимента[545].

Как раз в травелогах содержится минимум цифр и показателей, которые могли бы только оттолкнуть широкую публику.

На первом плане были чувства и эмоции, авторы делали ставку на искренность, вели за собой читателя туда, где реальность приобретала удобные для них очертания. Крайне наивными кажутся мысли Вегнера о воспитательном значении стенгазет, которыми были обклеены все стены на фабриках, заводах: они подвергают беспощадной критике произвол и несправедливость начальства, формируя сознание людей, готовых стать хозяевами собственной жизни. «Если бы у нас в прусских школах и казармах было такое средство, чтобы призвать к ответу наших учителей и фельдфебелей!»[546] Но это был вполне типичный случай, писатель находил в советской повседневности то, что искал, – ростки лучшего будущего.

У искренности были свои подводные камни: критически настроенный автор понимал, что может быть вычеркнут из списка «друзей», а его произведение не будет издано в Советской России. Говоря о границах сопротивляемости ее гостей, историки указывают на уже многократно цитировавшийся «Русский дневник» Теодора Драйзера, переведенный на русский язык лишь в 2018 году. Однако сразу же по возвращении в США Драйзер опубликовал очерк, который содержит гораздо меньше едких замечаний и негативных выводов, так что он был опубликован (правда, в весьма сокращенном виде) даже в позднем СССР[547]. Сопоставление двух мемуарно-публицистических творений открывает широкое поле для синтезирующего анализа, который провел Майкл Дэвид-Фокс[548]. К сожалению, отечественные литературоведы здесь сильно отстают, ограничиваясь пересказом биографической канвы того или иного произведения.

Так или иначе, в категории травелогов, принадлежащих перу участников Конгресса друзей, «Русский дневник» занимает особое место как из‑за значительности фигуры его автора, так и в силу остроты и оригинальности его наблюдений. Драйзер точен в деталях, его повседневные наблюдения полны сарказма и юмора, бытовые страдания во время путешествий по России (особенно достается гостиницам[549] и железным дорогам) не могут не вызвать сочувствия, равно как и деловые предложения вроде того, что проводники во время многодневного путешествия могли бы разносить пассажирам хотя бы кофе и чай.

Вот впечатления американца после посещения образцовых квартир в Ленинграде: «Я поражаюсь, как муж и жена могут спать на таких узких кроватях. Мне остается думать, что им приходится пристегиваться друг к другу ремнями»[550]. Отдав должное русской водке, которую пьют в дополнение ко всем блюдам вплоть до десерта[551], Драйзер не скрывал своего разочарования по поводу гастрономических прелестей советской кухни: «У всех блюд здесь, увы, есть одно общее свойство: они тяжелые и клейкие, и мысль об этом для меня непереносима». Трудно понять, почему Россия, «находящаяся рядом с современной Европой, не выработала у себя отвращения к грязи». Нигде нельзя найти приличного места, чтобы справить нужду, а там, где они есть, в них отсутствуют цепочки для слива. «Это обстоятельство заставляет меня предложить проведение в России национального дня туалета»[552].

Интеллектуалы из США, прибывшие на Конгресс, избегали каких-либо контактов с членами рабочих делегаций своей страны, считая их маргиналами, зато сформировали вокруг себя некий анклав, куда были допущены соотечественники, постоянно работавшие в Москве, – предприниматели, журналисты, дипломаты, переводчики и редакторы коминтерновской литературы. Это был кружок людей не только заброшенных на другой край света, но и связанных, пусть относительно ненадолго, общей судьбой. Не склонный к сентиментальности Драйзер писал: «…так далеко от дома я нахожу успокоение в общении только с двумя людьми – это Рут Кеннел и Скотт Неринг. Рут прекрасно понимает жизнь и спокойно, по-философски к ней относится; Неринг дорог мне своей твердой (и может быть бесполезной) преданностью делу помощи обездоленным»[553]. Атмосферу этого анклава отличали фривольность и любознательность, тяга к удовольствиям и искреннее стремление понять неведомую Россию. В беседах с «местными американцами» писатели и публицисты, не владевшие русским языком, получали стандартный набор сведений и стереотипов, что впоследствии уже в США привело к настоящему скандалу, связанному с обвинениями в плагиате[554].

Российский биограф журналистки Дороти Томпсон, приглашенной на Конгресс, считает, что ее книга «Новая Россия» вышла на два месяца раньше, чем «Русский дневник» Драйзера, поэтому подобные обвинения не имели под собой фактической основы. Причиной некоторого совпадения цифр и оценок явился тот факт, что они опирались на сведения, которые предоставила и тому и другому автору Анна-Луиза Стронг, которая с начала 1920‑х годов участвовала в оказании гуманитарной помощи голодающему Поволжью и больше времени проводила в России, нежели в США. Она также писала для левой американской периодики и помогала ВОКС в отборе кандидатов для участия в Конгрессе, а посему и сама попала в их число.