Как бы извиняясь за все неурядицы, возникавшие в ходе пребывания известных личностей в Москве, Каменева еще до завершения Конгресса направила нескольким десяткам именитых гостей предложение «более подробно ознакомиться с состоянием науки и культуры Советского Союза. Если бы Вы пожелали несколько продлить свое пребывание в Москве, ВОКС предоставил бы свой аппарат в распоряжение наших дорогих гостей и сделал бы все возможное для детального ознакомления с достижениями культурного строительства Советской страны»[523].

Для тех, кто заинтересовался таким шансом, все было устроено по высшему классу. 19 человек[524] с максимальным комфортом совершили семнадцатидневное путешествие по южным регионам Советского Союза в отдельном салон-вагоне, их сопровождали два «руковода» и несколько переводчиков, киномеханик и интендант. В Закавказье путешественников ждали бесконечные встречи и проводы, бившие по желудкам, но не оставившие следа в путевых записках. Даже не упускавший шанса поёрничать Истрати ограничился сухим предложением: «Народ за народом принимали там делегацию за делегацией невиданными стоячими демонстрациями восторженных масс»[525].

Показательно, что для своего политического памфлета он избрал форму путевых заметок, предварив их словами: «Это сделано лишь затем, чтобы возбудить полемику, запрещенную в России и в этом Интернационале, который мы желаем спасти»[526]. Каждая страница «Исповеди для побежденных» демонстрирует как недюжинный талант автора, так и его следование не столько политическим убеждениям, сколько устоявшимся литературным канонам. Драматизируя окружавшую его повседневность Советской России, которая не желает меняться даже под молотом большевиков (слово «клоп» встречается в его книге несчетное количество раз), он в то же время показывает, что политический процесс в стране за одно историческое мгновение пережил чудовищную деградацию. Первые страницы романа рассказывают о том, как Истрати вместе с Раковским, тогда еще советским полпредом во Франции, приезжают в Советский Союз из Парижа. Последние – как спустя всего девять месяцев он встречает того же Раковского, ставшего политическим изгоем, в астраханской ссылке, измученного малярией, но несломленного, мечтающего о преобразовании дельты Волги в цветущий сад[527].

На Западе выход «Исповеди для побежденных» вызвал крайне противоречивые отклики – Ромен Роллан, зная о резком повороте во взглядах его автора, посоветовал ему вообще отказаться от политической деятельности[528]. Истрати попытался оправдаться на страницах книги, неоднократно заявляя, что до поездки ничего не знал о сущности советского режима и только путешествие в СССР открыло ему глаза на ужасную реальность. «Исповедь для побежденных» замалчивалась в СССР, но ее автора подвергли показательной (хотя и заочной) порке. Первая полоса праздничного номера «Литературной газеты» за 1929 год была заполнена поэтическими и прозаическими автографами советских писателей, но над ними была помещена небольшая заметка, посвященная Истрати. Она была оформлена как открытое письмо с двумя десятками подписей, и среди них – В. Маяковский, В. Катаев, Э. Багрицкий. Его лейтмотивом была горькая обида за черную неблагодарность иностранного гостя.

Во время пребывания в СССР Истрати «широко использовал все преимущества своего положения, которые были ему охотно и щедро предоставлены… Мы ни единожды не слышали от него о его сомнениях и разочарованиях. Он считал даже возможным, при случае, поучать иных из нас за невыдержанность, за маловерие, за недостаток энтузиазма. Он держал себя революционером, – и оказался (мы, к несчастью, вынуждены произнести это горькое слово) проходимцем»[529]. Грубая отповедь в ответ на «Исповедь» стала печальным завершением искренней попытки греко-румыно-французского интеллектуала найти свое credo в советском эксперименте.

Случай Истрати является исключением из правил уже в силу скоротечности и амплитуды произошедшего salto mortale. Большинство авторов, критически настроенных к социальной реальности на Западе, искали и находили в России ростки новой жизни, которые следовало пересадить в собственные страны. Конечно, речь не шла об авторитарном режиме, скрывавшемся под маской диктатуры пролетариата. Гораздо большее внимание обращалось на социальную защищенность советских людей, их уверенность в будущем и готовность отстаивать свои национальные ценности, пусть даже в коминтерновском обличье. Неотразимым аргументом, производившим нужное впечатление на гостей, было обычное выражение из арсенала российского гостеприимства: «чувствуйте себя как дома». Теперь оно обрело классово-политический смысл, подразумевавший, что Советский Союз является «отечеством всех трудящихся земного шара», а следовательно, к его друзьям неприменимы те или иные «буржуазные формальности» – например, наличие въездной визы или нудная процедура регистрации в гостинице.

Исследователи приводят достаточно примеров того, что симпатии гостей из западных интеллектуальных кругов находились в прямой зависимости от гостеприимства и щедрости принимающей стороны. На них переносились практики, показавшие себя успешными во внутреннем пользовании: «Поддержка зарубежных „друзей“ (в обмен на их преданность) одновременно становилась частью образа действий партии-государства и в отношении собственной советской интеллигенции, которая с течением времени материально все более щедро одаривалась властью»[530]. Немецкий композитор Эдмунд Майзель 9 декабря при отъезде написал письмо Каменевой, выразив сожаление, что не смог встретиться с ней лично. «Мое пребывание в Москве превзошло все мои ожидания, особенно наиболее близкие мне области, театр и кино». Главным подарком для Майзеля стал заказ на музыкальное сопровождение к фильму Сергея Эйзенштейна «Октябрь»[531].

Важным фактором завоевания симпатий творческой публики, приехавшей на Конгресс, была не только презентация плодов ее работы (французы Отан и Лара Гранжуан, актеры театра «Аксьон» прибыли в Россию со своим реквизитом и устроили несколько мини-спектаклей в различных городах[532]), но и предоставление ей возможности хорошо оплачиваемых публикаций в центральных газетах. Истрати с присущим ему цинизмом вспоминал, что не мог отказать наседающим на него репортерам, которые требовали от него сказать хоть несколько слов для того, чтобы выполнить свое редакционное задание. Он признался, что шел на сделку со своей совестью, когда штамповал панегирики в адрес СССР и мировой революции: «Тексты, подобные этому, я нес как курица яйца, десятками»[533]. И это был не единичный случай, а типичное явление. Западные писатели и публицисты становились «объектами великодушия режима в качестве щедро принимаемых гостей или в результате повышенного внимания к их творениям». «Правильные» литераторы получали по нескольку гонораров за свои статьи и книги, и им казалось, что «Советская Россия была писательским раем»[534].

Теодор Драйзер являлся скорее исключением из правил, требуя свое и не прося чужого. Он явно считал себя первым среди равных и как должное принимал уступки и подарки, получаемые от хозяев. В своем дневнике он живописал битвы, которые вел с издательствами, печатавшими его произведения в СССР без его ведома и разрешения. Итогом жарких дискуссий стали договоренности о паушальных выплатах, далекие от западного понимания авторских прав. Так или иначе, по возвращении на родину писатель какое-то время получал переводы из Москвы. Лишь совсем поиздержавшись, он решился напомнить Сталину о своих заслугах и о том, что его книги продолжают с успехом продаваться в СССР[535]. После скандального обращения Драйзера к мировой прессе Каменева обратила на него особое внимание, выдав во время личной аудиенции 18 ноября 550 долларов, которые тот потратил на трансатлантическое путешествие. Сразу же после этого были организованы его встречи с Маяковским, Таировым и Станиславским, наркомом торговли Микояном. Чуть позже глава ВОКС обратилась с письмом к Сталину и Бухарину, попросив их о встрече с великим писателем[536].

Даже несмотря на «казус Драйзера», хозяева были уверены в том, что настоящие друзья из лагеря интеллектуалов не откажут им в мелких услугах, которые поднимут авторитет прошедшего Конгресса. Члены правления германского Общества друзей новой России Кучинский и Штеккер уехали из Москвы, так и не подписав декларацию «индивидуалов», безмерно восхвалявшую успехи СССР[537]. Ольга Каменева первоначально обратилась к Елене Штеккер с просьбой о подписи, а потом поручила «дожать» ее Райвиду, и это при том, что сама глава ВОКС находила «текст декларации не совсем подходящим для Германии»[538]. Но чего не попросишь у друзей…

ВОКС вплоть до февраля 1928 года обращался в Административный отдел Моссовета с просьбой продлить визы для «индивидуалов», задержавшихся в России. Такое отношение было подготовлено и для Драйзера, чтобы тот мог выехать на родину через Одессу–Константинополь[539]. Ровно через месяц писатель узнал, что бумага потерялась в пути; взбешенный, он отправился поездом в Польшу через Шепетовку. Трагикомичное описание назойливости проводника, который ежеминутно стучался в купе к парочке в ночь перед расставанием навсегда, достаточно точно отражает настроение взбешенного Драйзера («Они думают, что мы сделаны из денег»). На прощание тот прошептал своей Рут: «Я лучше умру в Соединенных Штатах, чем буду жить здесь»[540].

Сотрудникам ВОКС далеко не всегда удавалось использовать авторитет своей организации – страна все еще жила в условиях нэпа, и выполнение политического заказа не избавляло хозяев от необходимости оплачивать счета своих гостей. 9 ноября ВОКС получил строгое предупреждение от Управления московскими гостиницами, что последнее более не будет предоставлять скидку в 20% именитым постояльцам, поскольку первоначально речь шла только об «особо важных для Союза делах». Не разъехавшиеся по домам иностранцы остались в СССР по своему желанию, справедливо указывали управленцы, выражая все же готовность рассмотреть отдельные просьбы[541].