Узким местом при подготовке и проведении Конгресса оказалось взаимодействие с симпатизирующими новой России «индивидуалами», как правило обладателями известных имен, представителями творческих профессий. Уполномоченным ВОКС за рубежом приходилось прикладывать немало усилий для того, чтобы добиться согласия того или иного человека поехать в СССР. Они прибегали к лести, указывали на то, что книги или труды приглашаемого хорошо известны советским людям, в ряде случаев даже предлагали финансировать проезд до границы. Естественно, это формировало у приглашенных завышенную самооценку, а следовательно, невыполнимые ожидания от сервиса в Москве.

В сводном отчете Комиссии по итогам Конгресса отмечалось, что «в отношении „индивидуалов“, [а это] публика, которая привыкла к персональному внимательному отношению к себе, был проявлен общий с прочими делегациями подход. Хотя они никакой делегации не представляли, объединение их в таковую было чисто механическое. Их стригли под общую гребенку и настолько неделикатно, что они замечали и обижались». Приглашающей стороне пришлось признать, что «в отношении людей с „европейскими именами“ можно было бы проявить более персональный подход»[516].

Иностранные коммунисты, считавшие себя главными участниками Конгресса, сразу же дали понять «буржуазной интеллигенции» из своих стран, где ее место. Члены КПГ заявили Вегнеру, что «интеллектуалов нельзя избирать в президиум. Но если духовность является буржуазным изобретением (во что я все-таки не верю), то я впервые чувствую себя обязанным заявить о моей принадлежности к буржуазии»[517]. На отношении к делегатам сказывался не только классовый подход. Чем более индивидуальными были гости, тем меньше внимания им уделяли хозяева, привыкшие ориентироваться на количественные показатели. Это касалось не только отдельных личностей, но и маргинальных категорий делегатов – эсперантистов, спортсменов, ветеранов войны. Их группы обычно «пристегивали» к той или иной экскурсии – или попросту игнорировали. Драйзер отметил в своем дневнике, что «из‑за какой-то размолвки» между ВОКС и Межрабпомом его не пригласили на многие мероприятия, предназначенные для представителей творческой элиты[518]. Более того, руководство ВОКС на первых порах отказалось от широких обещаний, которые давались известному писателю для того, чтобы побудить его приехать в Россию.

Здесь помогли американские методы решения сложных вопросов – Драйзер сделал заявление телеграфному агентству США, что из‑за отказа финансировать его поездку по стране ему придется немедленно ее покинуть. Оно не попало в ленту новостей, поскольку было передано московским представителем Ассошиэйтед Пресс в Наркоминдел. Оттуда немедленно последовал нагоняй, который заставил ВОКС оплатить все расходы и взять на свой счет любые прихоти Драйзера. Ему даже предоставили на время поездок личного врача Софью Давидовскую, которая работала в гостинице «Люкс», обслуживая сотрудников Исполкома Коминтерна. Драйзер поддерживал с ней дружеские отношения, но не сомневался, что она является секретным агентом ОГПУ. Впрочем, подобные подозрения он испытывал по поводу каждого из своих сопровождающих[519].

Гости из числа европейских интеллигентов более спокойно относились к сопровождавшим их поездку бытовым неурядицам, понимая, что сотрудники ВОКС сделали все возможное и невозможное для сохранения их привычного комфорта. Книга отзывов, заполненная благодарностями на десятках языков мира, – лучшее тому подтверждение[520]. Их авторы подчеркивали не столько усердие хозяев, сколько саму атмосферу «нового мира», которую открыло им путешествие. В отзыве на юбилей Горького в 1928 году немецкий скульптор Кете Кольвиц написала: «В 1927 году я впервые пересекла русскую границу. Под советской звездой. Все, что я видела в России, я видела в свете этой звезды»[521]. В Академии художеств была организована выставка ее деревянных скульптур, гравюр и литографий, Кольвиц встретила восторженный прием у столичных художников, наслышанных о ее революционной биографии. Вспоминая самые яркие события, случившиеся в год ее 60-летия, она упомянула и свое пребывание в России: «Москва с совершенно особенным воздухом, так что я и Карл вернулись домой, вдоволь им надышавшись»[522].