Политические обвинения в отчетах «руководов» встречались достаточно редко, обычно они строились по одному шаблону: тот или иной гость негативно (враждебно, недоверчиво и т. д.) настроен к СССР, выделяясь на фоне оптимистического настроя всей группы (задавая провокационные вопросы, постоянно переспрашивая, споря и вступая в конфликт с остальными делегатами). Стандартная история нередко имела стандартный финал – Фома неверующий все-таки соглашался (пусть и не на все 100%) с достижениями советского народа и обещал честно рассказать о них по возвращении на родину.
Журналисты как будто ждали типаж такого героя – и он не замедлил найтись. Наверняка он уже попадался читателям на страницах книги. Француз Андре Коломер (в газетах его часто называли Каломером), человек с явными писательскими наклонностями, «прозрел» настолько быстро после приезда в Москву, что вполне оправданной представляется гипотеза о том, что с ним проделали «домашнюю работу» французские коммунисты. Проведя всего три дня в СССР, он дал не просто интервью «Комсомольской правде» – на ее полосах появилась его статья, написанная явно не без помощи советских литературных работников. Автор этой книги счел возможным опубликовать ее полностью в документальном приложении – людям старшего поколения этот восторженный стиль кое-что напомнит.
Едва переступив пределы СССР, Коломер «успел сродниться с душою советского пролетариата». Три вечера, которые он столь восторженно описывает, – встреча в приграничном сельсовете, просмотр пьесы в Театре Мейерхольда, беседа с курсантами военной школы – автор соотносит с тремя устоями большевизма. Трудно себе представить, что он ехал в страну, являясь «противником диктатуры пролетариата в той форме, как она осуществлена русскими большевиками»[509].
После такого дебюта портреты и интервью Коломера стали постоянно появляться на полосах газет, а его выступление по вопросу о военной опасности, прозвучавшее в последний день работы Конгресса, было полностью опубликовано в газете «Правда». Здесь в очередной раз были соединены мотивы покаяния и прозрения: «Я пришел к убеждению, что мой долг и долг всех пролетариев, которые не хотят стать сообщниками международного капитализма, заключается в нашем сплочении под красными знаменами СССР». Чтобы уберечь СССР от войны, «у нас есть лишь одно средство – это самим сделать социальную революцию и свергнуть капитализм»[510].
Став звездой буквально за одну ночь, Коломер уверенно развивал свой успех. Его портрет появился на первой полосе «Комсомольской правды», он передал для публикации свое письмо дочери о демонстрации на Красной площади, которое уже цитировалось выше. Оно было написано в стиле фанатичной, почти религиозной экзальтации, характерной для леворадикальной прессы[511]. Пример Коломера немедленно овладел умами журналистов и организаторов, кочуя по газетным статьям и отчетам «руководов».
Его имя увязывалось с любыми сюжетами и выступлениями на Конгрессе:
Англо-индусский делегат Саклатвала правильно заметил, что только здесь, в обстановке пролетарской диктатуры, и существует подлинная демократия. B признании этого факта сошлись делегаты самых противоположных направлений – коммунисты, социалисты, демократы, анархисты. И даже известный парижский анархист Коломер, который еще недавно вел жестокую борьбу против Советского Союза, теперь убежденный всем тем, что он видел и слышал в нашей стране, признал себя побежденным и призывал всех стать под Красное Знамя Советов[512].
Сложившемуся буквально за несколько дней нарративу следовали названные поименно и оставшиеся анонимными участники Конгресса[513]. «Негр из Западной Африки в наиболее яркой форме выразил впечатление, которое на него произвела первая в мире Советская страна. Он искренне верил всей клевете и всем подлым инсинуациям буржуазной и реформистской прессы. Он поехал в СССР, чтобы лично проверить. И уже с первого часа он убедился в том, что его лидеры – он сам секретарь профсоюза – его нагло обманывали»[514].
Дисциплинирующее влияние советской действительности на членов рабочих делегаций дополнялось пропагандистской работой коммунистических фракций, существовавших в каждой из них. Они работали в тесном контакте с принимающей стороной, добиваясь нужных резолюций, искореняя проблески инакомыслия. Сводный отчет признавал, что организаторы Конгресса «неправильно поступали также и с теми из делегатов, кто „в чем-нибудь провинился“, высказал свое критическое отношение к чему-нибудь (пусть даже злостное)». Далее назывались фамилии, но не приводились сами высказывания. Зато демонстрировались примеры последующего буллинга: «Недовольство ими свыше передавалось по аппарату, вплоть до коменданта гостиницы, где они жили, до переводчика, их обслуживающего. Их третировали, „прижимали“, грубо выпроваживали и окончательно отталкивали от себя»[515]. Перед глазами встает образ иностранца, поставленного в угол или оставленного без обеда за слишком острое высказывание в адрес строящегося социализма.