Иностранные рабочие, посетившие праздничную Москву в организованном порядке, не оставили после себя литературного или эпистолярного наследия, которое позволило бы реконструировать их личные впечатления. Можно лишь предположить, что исполнение роли массовки на заседаниях Конгресса друзей представлялось им разумной платой за бесплатные поездки по стране, которые не сильно отличались от познавательного туризма. После своих туров они хотя бы на некоторое время превращались в «говорящих большевиков» (С. Коткин): «Мое участие в Октябрьских торжествах дало мне новые силы, новый энтузиазм, новое воодушевление для активной работы на родине в духе ленинизма. Каждую свободную минуту я посвящаю собиранию всех трудящихся под красное знамя коммунизма»[489].
Советская пресса неустанно расхваливала эффект прозрения: «Прибыв в Советскую Россию, они получили возможность видеть вещи в их собственном виде, и они убедились, что очки, которые всяческими способами старались нацепить им свои отечественные меньшевики, извращали действительное положение дел в Советском Союзе»[490]. Избавившись от меньшевистских очков, иностранные рабочие должны были надеть другие, большевистские. Их воплощали собой многочисленные декларации, принятые по итогам поездок по Советскому Союзу[491].
Они были написаны по одному шаблону: празднование Октября является символом поддержки народом новой власти. Невиданные успехи страны были бы невозможны без установления диктатуры пролетариата. Далее следовало перечисление конкретных достижений: техническое перевооружение советской промышленности, переход к семичасовому рабочему дню, решение жилищного вопроса, равноправие женщин и борьба с неграмотностью. Обязательно указывалось на то, что «Советская Россия все еще носит следы влияния царского, капиталистического и помещичьего режима, нанесшего огромный вред этой стране и ее трудящимся массам, а также следы кровавой гражданской войны, навязанной им экспроприированными эксплуататорами и их защитниками, иностранными империалистами»[492].
В завершающей части подписантами деклараций давалась клятва всеми силами защищать первое государство строящегося социализма. Английские рабочие пошли дальше всех, пообещав «в случае объявления войны стать плечом к плечу с рабочими СССР против британского империализма»[493], что грозило им на родине уголовным преследованием. На втором месте стояли обещания рассказать по возвращении на родину всю правду о реальном положении дел в Советском Союзе, а также бороться за восстановление профсоюзного единства. Их создатели не решились включить в них негативные моменты и конструктивные предложения, дабы не обидеть радушных хозяев, хотя на десятом году советской власти последние еще были готовы согласиться с тем, что гости «иногда видят и худое в жизни русских рабочих, в нашем новом социалистическом строительстве. Но они могут многому научиться и будут в дальнейшем учиться, чтобы наш великий опыт Октябрьской революции использовать у себя»[494].
Отвечая на доводы западной прессы о потемкинских деревнях, выстроенных специально к их приезду, иностранные рабочие в своих декларациях подчеркивали, что они сами выбирали себе объекты для посещений и собеседников – «…мы, рассматривавшие все придирчивым и скептическим взглядом, не разрешили бы обманывать себя»[495]. Данное выражение содержалось в сводном отчете Комиссии и, конечно, категорически отвергалось. Вряд ли оно исчезло с установлением диктатуры большевиков, но в ранней советской действительности трансформировалось и получило новое звучание: «В пору наивысшего в межвоенный период энтузиазма западных интеллектуалов в отношении „новой России“ легенда о потемкинских деревнях обрела новую жизнь»[496].
Было бы явным преувеличением утверждать, что советская реальность находилась в непримиримом противоречии с западными стереотипами и массовый приезд рабочих делегаций на Конгресс мог их изменить. Хозяевам пришлось совершить невероятный шпагат, чтобы найти компромисс между двумя нарративами, утвердившимися в западном общественном мнении задолго до 1917 года. Если предлагать иностранцам одну только светлую сторону побеждающего социализма, маскируя прорехи и промахи, то у них неизбежно возникли бы ассоциации с бутафорией, устроенной князем Потемкиным для императрицы Екатерины Второй. Если же демонстрировать суровую реальность (Бухарин любил выражение «засунуть пальцы в свои раны») в надежде на то, что это вызовет за рубежом прилив сочувствия и солидарности, то неизбежно оживет стереотип о России как «задворках цивилизации».
Нет сомнений в том, что организаторы октябрьских торжеств сделали акцент на парадной стороне советской действительности. Истрати, воспоминания которого крайне провокационны и всегда идут против течения, и в данном случае выразился грубо и доходчиво, обращаясь к иностранным правдоискателям: «Надо же понимать: страна, а тем более такая страна, приглашает вас не для того, чтобы показать свои мусорные свалки. Глупо упрекать русских коммунистов за их упорное стремление показать лучшие из своих достижений и только их». И далее вновь о том же: «Советы были щедры. Но не до такой степени, чтобы, как это утверждалось, пытаться купить чью-то совесть. Это утверждение одновременно лживо и несправедливо»[497].
Действительно, никакой бутафории для иностранных делегатов не возводили – на это не было ни времени, ни средств. Власти прибегали к испытанным приемам, используя (вспомним выражение Радека) фактор «организованной массы». Самым внушительным из них стала десятичасовая демонстрация трудящихся Москвы на Красной площади. Зарубежные историки, исследовавшие отклики немецких и французских писателей на посещение России, признают, что Советы старались показать товар лицом, но не «препарировали свои учреждения ввиду приезда иностранцев»[498].
Принимая негласное правило о недопустимости критики «пролетарской диктатуры», гости с пониманием относились к болезням роста, сопровождавшим строительство нового мира. «Мы убедились, что хотя многие предприятия еще не могут конкурировать с нашей германской промышленностью, но тем не менее обувные фабрики, а в особенности „Скороход“, уже могут соперничать с нашими современными фабриками»[499]. В то же время иностранные рабочие, доверяя пропагандистскому тезису о том, что в новой России им покажут абсолютно все и без каких-либо прикрас, болезненно относились к показному блеску и лакировке действительности, которые выступали составной частью «советского гостеприимства».
Образ, рожденный в Екатерининскую эпоху, оставался одним из главных «русских» стереотипов на протяжении трех последующих столетий. Немецкие туристы, возвращавшиеся на родину из СССР, совершенно серьезно утверждали, что там засеяны только те поля, которые расположены по обочинам железных и шоссейных дорог[500]. И это не было товаром на экспорт. Простые крестьяне 1920‑х годов, никак не соприкасавшиеся с «меньшевистскими вымыслами», искренне выражали свои сомнения советским властям: «Мы читаем газеты и удивляемся относительно каких-то приезжих делегаций, нам кажется, эти гости, которые осматривают у нас потемкинские слободки, какая от них польза»[501].
Иногда для всплеска эмоций против «показухи» хватало самого мизерного повода. Для одной из групп давно обещанное посещение красноармейской казармы было в последний момент заменено экскурсией на завод «Красный Октябрь». «После выхода с завода, где делегаты были поражены и чистотой, и организацией производства, среди делегатов были разговорчики, что это специально одели в чистое, что это показное, что вот де мол в Красной армии еще не все подготовлено и их туда повезут только тогда, когда там заранее все подготовят»[502].
Представления, с которыми иностранные рабочие приезжали в СССР, можно реконструировать по вопросам, задававшимся ими в ходе бесед с лидерами ВКП(б). Немецкая делегация в списке, адресованном Бухарину, спрашивала, почему в Советском Союзе нет свободы прессы, почему на Конгресс не были допущены представители социал-демократических газет, в то время как буржуазные журналисты такие разрешения получили. Сомнения швейцарских рабочих выдавали марксистскую выучку: «По мнению делегации, существуют слишком большие различия в оплате отдельных категорий рабочих. Нет ли большой опасности в том, что с одной стороны, появится рабочая аристократия, с другой – люмпен-пролетариат»[503]. Такие сюжеты, встречающиеся во многих вопросниках, свидетельствуют о том, что изначальные представления гостей о Советском Союзе были сформированы не коммунистической, а социал-демократической и либеральной прессой западных стран.
Что касается интеллектуалов, то ключевым стереотипом был страх перед катком репрессий, порожденных Гражданской войной, но не утихшей в СССР и на десятом году советской власти. Общим местом была уверенность в том, что каждый из них находится под неусыпным наблюдением ОГПУ, на которое работают все без исключения «руководы». Передавая свои письма «руководам», гости наклеивали марку на манер печати и с ужасом наблюдали, что те переклеивали ее на лицевую сторону, чтобы потом (это не подвергалось никакому сомнению) эти послания было легче перлюстрировать. Вегнер устроил выговор своей тетушке, которая была родственницей погибшего вместе с царской семьей врача Е. С. Боткина и в письме, адресованном ему в Москву, назвала Советский Союз «империей убийц»[504].
На вопрос о том, в какой мере эти представления могли поколебать несколько недель, проведенных в СССР, вряд ли может быть дан обобщенный ответ. Сразу отбросим превозносимые советской прессой случаи моментальной «перековки» сомневающихся попутчиков в лучших друзей, а социал-демократов – в коммунистов. И все же личные наблюдения зарубежных рабочих, пусть даже не положенные на бумагу, избавляли их личный образ «новой России» от стандартных стереотипов и черно-белой полярности. Просветительская миссия Конгресса, при всех его пропагандистских перехлестах, неоспорима. Конечно, немалую роль играла атмосфера почета и уважения, которой были окружены иностранные рабочие в Москве и во время поездок по стране, – такое невозможно было представить в их собственных странах.
Советскую Россию в первое десятилетие ее существования можно без особого преувеличения назвать «царством экспромта», которое сохраняло свою устойчивость вопреки всем усилиям правящей партии сковать его обручами доктрины. Поездки по стране занимали гораздо больше времени, чем несколько дней, проведенных в Москве (тем более что три из них приходились на сам Конгресс), а впечатления оказывались более яркими и контрастными.
В беседах со своими «руководами» гости откровенно говорили о низкой технологической культуре, неустроенности бытовой сферы и многих иных проблемах, которые бросались в глаза вопреки всем ухищрениям хозяев. Если о светлой стороне нового мира они получали достаточно информации, то ее изнанку могли почувствовать на собственном опыте вопреки всем усилиям «руководов». Жизнь в России была не такой уж и дешевой – при официальном обмене доллар стоил примерно полтинник, у менял – два рубля. Извозчик просил не меньше рубля за час поездки, а за гостиницу приходилось платить до 10 рублей за ночь[505]. Хвастаясь перед иностранцами своими выросшими доходами, рабочие называли месячную зарплату в 70–100 рублей. Правда, москвичи, как и любые советские граждане, к тому времени изобрели десятки способов, помогавших достать дефицитный товар, выбить скидку или пройти на закрытый прием. Но опыт Остапа Бендера был недоступен иностранцам.
Организаторы Конгресса понимали, что напыщенность парадных мероприятий, в основе которой лежало искреннее желание хозяев «показать товар лицом», только усиливает желание гостей увидеть реальную Россию, почувствовать, как живут простые люди. Сводный отчет по итогам Конгресса признавал, что «наибольший эффект достигался там, где при выполнении программы делегатам давалась возможность непосредственно, без помощи переводчиков и руководов поговорить с трудящимися нашей страны или побывать у них на дому в будничной обстановке». В качестве примера приводились поездки крестьян из Германии в деревни немецких колонистов в Поволжье. «Такие же прекрасные результаты дали посещения отдельными делегатами рабочих на квартире с „чаепитием“»[506].
Зазывавшие к себе в гости россияне делились на две категории: первые демонстрировали свое жилье, вполне достойное по меркам нэпа, выполняя профессиональный долг или действуя по собственному почину. Вторыми были бедняки, рассчитывавшие убогостью своего жилья растрогать иностранцев и получить от них какую-то материальную благодарность (с этим несколько раз сталкивался Драйзер). Частным случаем такого попрошайничества была готовность показать места, закрытые для публики, – музеи, церкви, детские сады и даже фабричные интерьеры. Представить себе нечто подобное лет через пять уже просто невозможно – эпоха относительной открытости закончилась вместе с нэпом.
Гости пока еще могли упрекать хозяев в том, что программа их пребывания в СССР слишком официозна и не учитывает их профессиональные интересы и личные пожелания. Группы, которые находились на попечении ВОКС, жаловались, что их перегружают культурными мероприятиями, вместо того чтобы познакомить с реальной жизнью обычных людей: «Посещение специального балетного концерта, где в течение трех с половиной часов давали исключительно балетные номера, вызвало утомление и сожаления о потерянном времени»[507].
Европейских рабочих расстраивало посещение однотипных заводов, где им показывали станки и механизмы, которые явно уступали тому, что они видели у себя дома. Имела место и халатность тех руководителей, которым в порядке партийной нагрузки поручалось проводить гостей по своим предприятиям и организациям. Перегруженные донельзя, они доверяли это некомпетентным лицам, неспособным объяснить ни технологические процессы, ни социально-бытовую сторону жизни рабочих. Немало неприятностей иностранным гостям доставляли бытовые неурядицы по месту их проживания, грубость персонала гостиниц и ресторанов. Если Драйзера раздражало отсутствие горячей воды после девяти вечера, то в гостиницах, где жило большинство рабочих, ванн не было вовсе. Случалось, что утерянный в пути багаж так и не находили, обычным делом являлись попрошайничество и мелкое воровство, которые трудно было скрыть от зарубежных гостей.
Все тот же Истрати, не скупившийся в упреках по адресу организаторов Конгресса, в подобных случаях возлагал вину на самих делегатов – сколько ни предупреждали их, что надо быть начеку ввиду повсеместного воровства, они вели себя так, как будто находятся дома. Во время пребывания в Харькове «болваны из англо-американской делегации все как один выставили свою обувь в коридор поздней ночью, чтобы не обнаружить ни одной пары на следующее утро, – разве не пришлось русским обуть за свой счет двадцать кретинов, которых это происшествие так развеселило, что они принялись танцевать чарльстон в носках, ожидая сапожника?»[508].