В ходе октябрьских торжеств и последующего Конгресса основная нагрузка легла на плечи тех, кто находился в непосредственном контакте с зарубежными гостями, – кураторов делегаций, переводчиков, экскурсоводов, комендантов гостиниц[447]. Хотя их отчеты, жалобы и заявления сохранились лишь фрагментарно и не затрагивают принципиальных вопросов, без них картина юбилейных событий не была бы достаточно полной. Как правило, в документах «снизу» речь шла прежде всего об организационных неурядицах самого разного толка, которые портили общее благоприятное впечатление иностранцев от дней и недель, проведенных в Советском Союзе. Нетрудно себе представить, какое значение они имели для простых сотрудников, оторванных от письменного стола и мобилизованных на «международную работу». Любой скандал, дойди он до «верхов», мог обернуться для них потерей престижной должности и партийным выговором.

Оговоримся сразу, что попытка создать некий типический образ гида («руковода»), который сопровождает иностранных гостей в поездках по стране и, конечно, так или иначе связан с «органами», заранее обречена на неудачу. «Царство экспромта», о котором пойдет речь ниже, заставляло организаторов даже такого уникального мероприятия, как Всемирный конгресс друзей, решать кадровые вопросы методами штурмовщины. В СССР не было ни учреждений туристского сервиса, ни сколько-нибудь внятных критериев отбора в эту сферу деятельности. С переводчиками, точнее, переводчицами особых проблем не было – далеко не все «бывшие» дамы успели уехать за границу, но за ними нужен был присмотр, особенно если речь шла о почетных гостях.

В воспоминаниях Т. В. Солоневич, работавшей во второй половине 1920‑х годов в КВС ВЦСПС, говорится о том, что как раз выходцы из высших сословий составляли костяк группы переводчиц. Их ценили не только за прекрасные манеры, но и за то, что для иностранных гостей они олицетворяли собой «старый мир», подлежащий «перековке». Переводчица с английского С. П. Игельстром была дочерью царского генерала и не скрывала этого.

Софья Петровна, изящно одетая, слегка манерная и аристократически небрежная, проходила среди наших «товарищей» как царица. И импонировала не только мне, а всем. Работа ее с делегациями должна была бы, по моему мнению, оплачиваться большевиками на вес золота, так как она не моргнув глазом рассказывала делегатам такие явные небылицы, которым, исходи они из других уст, англичане никогда бы не поверили. А ей приходилось верить[448] .

Для управления разношерстным сонмом низовых работников нужен был новый «проверенный кадр», знакомый с правилами советской бюрократии, способный разрешать нестандартные ситуации и просто располагающий к себе незнакомых людей. Масштаб и разнообразие его функций достаточно точно описывает немецкий исследователь М. Хееке, автор монографии об иностранном туризме в межвоенном СССР: «…во второй половине 20‑х гг. сотрудниками ВОКС отнюдь не всегда были обученные пропагандисты». По воспоминаниям иностранцев, они приглашали к себе домой, помогали решить бытовые проблемы – на станциях бегали за кипятком и едой и даже «отправлялись ради нас (туристов. – А. В.) ночью на охоту на клопов, вооружившись электрической настольной лампой»[449].

Говоря об опекунах иностранных гостей, с которыми ему пришлось контактировать во время месячного пребывания в России, Вегнер запомнил два особых типажа. Первому его жена дала прозвище «Муссолини», он «с удовольствием фиксировал все наши пожелания, чтобы в конечном счете показать гостям только то, что было заранее предопределено». Второй выглядел совой – «он скромно сидел в своем бюро на стуле, как на жердочке, и смотрел на мир своими круглыми полузакрытыми глазами». Но самым распространенным был тип «человека с мотором в груди», который неустанно таскал за собой иностранцев «от фабрики к музею, от собрания к приему, школе, банкету, чтобы ночью в полном истощении лунатиком вернуться в свой дом. Это было совершенно необычное для России обращение с временем, казалось, что и здесь мы имеем дело с подражанием буйной Америке»[450].

Кураторы отдельных делегаций (в официальной переписке они именовались «групповодами») всячески стремились подчеркнуть собственную бдительность перед непосредственным начальством, буквально просвечивая своих подопечных политическим рентгеном. Вот примеры из оценок, которые получили члены делегации красных фронтовиков: Р. Бонно «во французской партии примыкает к оппозиции, сочувствует Троцкому. На совещании комфракции всех делегаций возражал по докладу Бухарина». Его соотечественник Ф. Жюль – «анархиствующий человек. Выступая в СССР, везде и при всех обстоятельствах произносил одну и ту же речь», а еще один француз, И. Шенье, «производит впечатление избалованного мальчугана, капризничал и даже плакал»[451].

В черный список попадал и тот, кто вообще не появлялся или не выступал на официальных мероприятиях, кто не высказывал должных восторгов в адрес Советского Союза. Такие лица причислялись к разряду случайных, пассивных и политически неграмотных, рассматривались как брак в процессе отбора делегатов. Скидок на гендер при этом не делалось. Немка Р. Шейнзе, «работница консервной фабрики, ничего не знала об организации, которая ее делегировала… Ни разу не выступала, будучи не в состоянии это сделать». Ее соотечественница Елена Штеккер, член правления Общества друзей новой России, также получила уничижительную оценку («стара, флегматична и неподвижна»)[452].

Оценки «руководов» не поднимались до обобщения негативных настроений в зарубежных делегациях, в печати о них говорилось очень осторожно: «…элементы туризма и безыдейности были в общем и целом незначительны»[453]. Эти слова принадлежат В. Б. Ваксову, курировавшему по линии ВЦСПС англоязычные рабочие делегации. Крайне интересно сопоставить подготовленную им парадную брошюру и внутренний отчет, направленный руководству Коминтерна. Прежде всего Ваксов привел как неоспоримый факт следующее: «У нас непрерывно функционировали коммунистические фракции. То, что мы решали в этих фракциях, мы полностью проводили в делегациях».

Если к англичанам у него претензий не было, то состав и настроения американцев представляли собой форменный скандал. Руководитель делегации, имевший рекомендацию ЦК компартии США и в то же время выдававший себя за члена левой «Воркерс парти», ничем не занимался и вскоре уехал, бросив на произвол судьбы своих товарищей. Из 24 членов делегации 12 являлись коммунистами, которым, как и руководителю, было вменено скрывать свою партийную принадлежность перед остальными. «Несколько человек „провалились“, но не благодаря своим выступлениям, а потому что показали свои партийные билеты членам делегации»[454]. Неизвестно, что стало трамплином для дальнейшей карьеры Ваксова – оптимистическая брошюра или пессимистический отчет, но к моменту своего ареста в октябре 1937 года он занимал должность директора Всесоюзного института автотракторной промышленности[455].

Жесткая реакция Ваксова на бездеятельность американских псевдокоммунистов являлась скорее исключением, чем правилом, – партбилет делал людьми особого рода не только советских граждан, но и иностранцев, попадавших в пределы Советского Союза. Напротив, к социал-демократам «руководы» демонстрировали настороженное отношение, не останавливаясь даже перед намеками на шпионаж. «Австрийская группа (3 социал-демократа) оказалась весьма подозрительным народом. Физкультурным делом они интересовались мало. Один из них в старые времена был в России военнопленным, и, имея многих знакомых по Москве, он со своими коллегами болтался среди них… В лучшем случае их пребывание здесь было бесполезным»[456].

Без внимания «руководов», которые дорожили престижным местом работы и старались выслужиться перед начальством, не оставались никакие мелочи: позитивная оценка немецких ветеранов войны давалась, только «если отвлечься от некоторой чрезмерной любви делегатов к русской водке», известный экономист профессор Р. Кучинский «требовал вина к обеду». Немецкий писатель Артур Холичер, неоднократно бывавший в России ранее, хотя и «подписал „Декларацию индивидуалов“», восхваляющую успехи СССР, но отказался от поездки на электростанцию, «настаивал на включении в программу посещения базаров, неблагоустроенных кварталов и т. п.». Более того, он «во время посещения одной из тюрем даже пожал руку политзаключенному»[457].

Постоянный стресс, сопровождавший ежедневную работу с иностранцами, усиливался тем, что именно низовым работникам приходилось расплачиваться за все огрехи и неурядицы руководящих инстанций. Заявление сопровождавшего делегацию МОПР Сергея Миронова было выдержано в минорных тонах, живописуя «безответственное отношение к гостям» ответственных товарищей. Крик души, датированный 9 ноября, завершался требованием «освободить меня от этой работы, т. к. моя 15-летняя революционная деятельность и 5-летнее пребывание на каторге слишком замучили мои нервы, и в таких условиях я работать не в состоянии»[458].

Решающую роль в «организованном хаосе» играло отсутствие координации между отдельными ведомствами, в результате чего самые простые вопросы вроде заказа виз и покупки билетов приходилось решать структурам самого высокого уровня. Комендант гостиницы «Интернациональная» жаловался на то, что театральные билеты выдавали только «за 10 минут до начала спектакля. Все делегаты в ожидании волнуются, т. к. никто не может сказать им точно, могут ли они получить билеты или нет». Тот же, кто получал билеты на спектакль заранее, все равно поспевал только ко второму акту из‑за затянувшихся экскурсий и посещений. В итоге вместо подлежащих плотному контролю стабильных групп «получается фактически целый ряд одиночек, которые на свой страх и риск отправляются кто куда»[459].

Живыми картинами нэповской повседневности были полны рассказы о неудавшихся встречах участников Конгресса на железнодорожных вокзалах, хотя и в Москве, и в крупнейших городах дежурили особые уполномоченные ВОКС и ВЦСПС. «Пропажа вещей у делегатов, сутолока на перроне, делегаты смешивались с обычной публикой, встречающим приходилось вылавливать их поодиночке. Усталых делегатов встречали доброй порцией хорошего советского митинга часа так на два… Провинция в этом отношении не отставала от Москвы»[460].

Хронически не хватало автомобильного транспорта, или, пользуясь официальным языком той эпохи, «перевозочных средств». «Вместо того, чтобы отправиться в намеченное учреждение или завод в 9 ч. утра, отправление происходит в 10 или 11 ч. утра. Результат – передвижка программы, ломка порядка дня», – жаловались сопровождающие, упоминая, что иногда делегатам приходилось ждать автобуса несколько часов на морозе[461]. Несмотря на все неувязки, все пережившие «встречу цивилизаций» делегаты Конгресса живыми и невредимыми вернулись из «красной Москвы». Хозяева, безусловно, могли поставить это обстоятельство себе в заслугу.