Внутренние рапорты о проделанной работе, поступавшие от организаций и ведомств, вовлеченных в обслуживание иностранцев, выглядели гораздо скромнее, они достаточно однообразны и с трудом поддаются сравнительному анализу. Между их авторами существовала негласная конкуренция – кто изложит историю проведенных мероприятий без сучка без задоринки, поэтому подготовленные документы избегали критических выводов, а тем более замечаний, адресованных «наверх». И все же они являются важным дополнительным источником о работе с иностранными гостями в «полевых условиях».

Продолжившая свою работу Комиссия свела их воедино, получив в итоге солидный фолиант, сохранившийся в архиве[431]. Сопоставление его с бравурными репортажами советской прессы и стандартными интервью гостей позволяет увидеть как реальные успехи, так и очевидные промахи организаторов. Само собой разумеется, что функционеры среднего звена, готовившие сводный отчет, не могли себе позволить ни критических замечаний с политическим подтекстом, ни предложений, которые могли бы выглядеть как сомнение в эффективности сложившейся партийно-бюрократической системы. Сразу оговоримся, что в этом отчете не фигурировали материалы, собранные «руководами» рабочих делегаций, которые находились под эгидой ВЦСПС.

Как ни странно, первым из «недочетов» был назван «опыт формирования „интернациональных“, да к тому же еще и разнообразных по своему составу делегаций… Получается весьма разнородный состав с разными темпераментами, вкусами, привычками и запросами»[432]. Фактически речь шла об организационно-отраслевом принципе – новации, которая себя совершенно не оправдала. Согласно этому принципу, вместе собирались люди из разных стран, но объединенные общим увлечением (спортсмены, эсперантисты), жизненным опытом (ветераны войны), сферой общественной активности (правозащитники, члены женских и гуманитарных объединений) и т. д.

Изначально предполагалось, что это сплотит те или иные группы интересов, однако на самом деле такой подход исходил из экономии сил: вместе собирались лица, приглашенные соответствующим партнером с советской стороны. Ставка на «пролетарский интернационализм» провалилась еще до начала Конгресса – в поездки по стране отправлялись группы, сформированные на основе общности языка. В противном случае число переводчиков было сопоставимо с численностью самой группы, которая в силу невозможности внутренней коммуникации превращалась в простой набор «индивидуалов».

Конгресс лишний раз подтвердил очевидную истину, что без знания соответствующих языков выступать в роли коммуникатора между двумя цивилизациями просто невозможно. В отличие от большевиков с революционным стажем, многие из которых были либо выходцами из интеллигенции, либо провели годы в эмиграции (напомним, что Бухарин делал свой доклад на Конгрессе на немецком языке), «выдвиженцы» советской эпохи в массе своей не знали иностранных языков (оставим в стороне простых гидов-переводчиков, где в 1920‑е годы подвизались женщины из «бывших»). В какой-то степени это повлияло на «отраслевой» принцип формирования Конгресса, который и породил невероятный хаос – фактически его участники (вплоть до полного игнорирования заседаний) явочным (точнее, «неявочным») порядком заставили организаторов собирать «национальные делегации» вокруг более или менее квалифицированных переводчиков. Хотя бравурные заявления о том, что голова важнее языка, делались и после Конгресса[433], но его опыт уже нельзя было просто проигнорировать.

В декларациях самих делегаций этот момент не оставался без внимания, но преподносился в позитивном ключе, что выдавало подсказки хозяев: «О переводчиках не приходилось думать, так как всюду на местах мы встречали лиц, говорящих на немецком языке, и даже австрийцев, которые подробно знакомили нас с положением дел и условиями жизни рабочего класса; переводчики, сопровождавшие нас, были исключительно внимательны и оказывали нам огромную помощь»[434]. Проблема взаимного непонимания была гораздо шире незнания иностранных языков. В сводном отчете вещи назывались своими именами: люди одной национальности нередко проявляли «ревность» по отношению к другой, причем это касалось как мужчин, так и женщин. «Французы-фронтовики, пишет руковод т. Фрид, ревновали немцев зачастую даже по всяким мелочам, вплоть до обвинения последних в том, что они больше поедают, выпивают нарзану и т. д. Немцы платили им той же монетой. Случайные преимущества, выпадающие на долю представителей одной национальности, вызывали озлобление других. К сожалению, коммунисты иногда заражались этим чувством». Провалилась даже попытки подготовить в ходе Конгресса общие декларации, после ряда протестов они голосовались по национальным группам[435].

Доминирующая роль компартий в отборе делегатов привела к тому, что в их состав за редкими исключениями попадали «свои». Так, в группе зарубежных союзов красных фронтовиков из 15 человек 13 были членами ФКП и КПГ и еще один – комсомольцем[436]. Коммунисты зачастую «не умели руководить делегацией и создавать в ней товарищескую спайку», признавал сводный отчет. Это не только порождало внутренние конфликты с социал-демократами, если таковые были в делегации, но и тормозило агитаторскую работу участников Конгресса после возвращения на родину. В отчете Центросоюза говорилось открытым текстом: «В тех делегациях, где был высок процент коммунистов, отчетные кампании не выходят за пределы коммунистических и революционно настроенных рабочих… Делегациям же, где процент коммунистов невысок, удалось развернуть более широкие кампании», раскрывающие реальные достижения советской власти[437].

Негативным фактором было и то, что в силу дефицита времени на подготовку Конгресса лица, намеченные для участия в нем, попросту не успевали изменить собственное расписание или получить паспорт. Это касалось как «системных» директоров и профессоров, которых приглашение застало посреди семестра, так и «антисистемных» жертв буржуазного правосудия, учет которых и помощь им велись по линии МОПР. Руководство этой организации пригласило в Москву 25 человек из 17 стран, в списке действительно доминировали люди, отбывшие тюремный срок по политическим обвинениям. Однако из первоначального списка жертв никто приехать не смог, их заменили сотрудники зарубежного аппарата МОПР[438].

Особенное недовольство вызвал у Комиссии отбор «индивидуалов», среди которых оказывались не только известные писатели и публицисты, но и репортеры бульварной прессы, искатели приключений и даже родственники иностранных дипломатов, приехавшие в СССР повидать родных. Каменева каялась после Конгресса: «Приглашение делегатов производилось плохо, не было даже твердого согласования списка приглашенных… ВОКС не знал, для какой цели он приглашал… В результате было приглашено много коммунистов, много публики, которая с нашей точки зрения была не ценной»[439].

Весьма подробно сводный отчет критиковал программу пребывания в СССР – не учитывалась профессиональная специфика гостей, случались повторяющиеся визиты на однотипные заводы и т. д. Иностранцы (это отмечалось в отчетах Центросоюза, Крестинтерна и других организаций) возмущались по поводу обилия банкетов, торжественных ужинов и прочих мероприятий гастрономического толка. На этот счет авторы отчета высказались крайне осторожно: «Некоторые излишества в этом отношении были допущены, они произвели отрицательное впечатление». Особо отмечалось, что свое недовольство этим выразили даже ветераны Парижской коммуны[440]. С другой стороны, делегатов не удалось надежно оградить от влияния улицы – в Москве, Харькове, Тбилиси к ним «подходили люди и жаловались (говоря на иностранных языках) на безработицу и тяжелые условия жизни в СССР». Естественно, такие люди были идентифицированы в сводном отчете как, во-первых, студенты, а во-вторых, меньшевики[441].

«Обилие хозяев», приглашавших и сопровождавших зарубежных гостей, приводило к постоянным переменам в программе, отмене тех или иных мероприятий, путанице при заказе транспорта и т. д. Даже руководители групп не всегда знали расписание мероприятий на следующий день, что вызывало оправданное раздражение гостей. Несмотря на целую пирамиду кураторов и политработников, у делегаций не было постоянных гидов, их члены были предоставлены самим себе: «…только в силу случайных признаков я принимаю то или иное решение. Нужна твердая инструкция или указание, кому именно передавать делегатов», – жаловался комендант одной из гостиниц[442]. Приводились случаи, когда та или иная группа находилась на попечении сразу двух структур (ЦК и МК ВЛКСМ), каждая из которых настаивала на выполнении иностранными гостями собственной программы. Случались и противоположные казусы: делегация ветеранов КПГ находилась на попечении Общества старых большевиков, но его секретарь бил тревогу: «Из 6 приехавших немецких товарищей (у нас. – А. В.) оказался только один из числа нами приглашенных, куда остальные пять девались, никто толком сказать не может»[443].

И наконец, важным недостатком, масштаб которого выяснился только после отъезда делегатов, стало почти полное отсутствие справочной литературы и статистики по СССР. Задача ее подготовки была возложена на приглашающие организации, но в силу отсутствия финансирования и нехватки переводчиков она так и осталась невыполненной. Вместо реальной информации участников Конгресса задаривали сувенирами и парадными альбомами, которые те просто не стали забирать с собой.

Всякий мало-мальски грамотный европеец, приезжая даже в незнакомый город, а не только в страну, привык в первую очередь приобретать путеводитель… Такой справочник с небольшой географической картой СССР и несколькими листами чистой бумаги (для заметок) явился бы более полезным изданием, чем тот, никому не нужный, бездарный юбилейный альбом, где изображены фотоснимки домов, которые предполагается строить, а под надписью «в школах СССР мальчики и девочки учатся вместе» помещен снимок, где изображены только мальчики и ни одной девочки[444].

Очевидно, что такого рода «потемкинские издания» снижали положительный эффект от увиденного своими глазами.

Не освоив еще в полной мере бюрократического новояза, составители сводного отчета неоднократно излагали возникавшие в ходе Конгресса проблемы таким образом, что у современного читателя они могут вызвать только улыбку. Приведем только один пример: «Были недочеты и в вопросе с перевозочными средствами… Межрабпомовцы осматривают Лефортовский изолятор. Изолятор оставил прекрасное впечатление. Выходят, не на чем ехать. Час толкутся на морозе, ругаются, нервничают. В значительной мере прекрасное впечатление от изолятора исчезает»[445].

Не поднимая принципиального вопроса о том, когда и насколько участники Конгресса изменили свои взгляды на Советскую Россию, сводный отчет Комиссии раскрывал интересные подробности о том, как нелегко пришлось его организаторам. Напротив, итоговые документы отдельных делегаций содержали стандартные фразы благодарности и восторга. Их авторы старались не замечать мелкие неурядицы – гости не ставили под вопрос гостеприимство хозяев, отдавших все силы масштабному празднованию Октября. Это был вынужден отметить даже самый неистовый критик прошедшего мероприятия – писатель Панаит Истрати. «Самое большое и самое бедное государство мира уничтожало свои богатства, чтобы встретить это событие. Могло ли оно поступить иначе, и есть ли польза от того, чтобы гарцевать на драконах?.. На наших глазах происходила колоссальная попытка эмоциональной большевизации, основанная на этот раз на великодушии „независимых умов“, которых пригласили, чтобы они увидели пролетариат в деле». За этим признанием сразу же следовала ложка дегтя: «Гости, созванные несколько поспешно, могли видеть (в России. – А. В.) только то, что им показывали, и говорили лишь то, что им было положено»[446].