Западные интеллектуалы в большинстве своем попросту игнорировали зал Дома союзов, где звучали доклады, написанные как под копирку, зато уделяли большое внимание частным встречам с советскими деятелями искусства, банкетам для избранных. Там знакомились или встречались знакомые друг другу люди, устанавливались нужные контакты, велись переговоры и плелись интриги. Нечто подобное происходило на форумах Коминтерна, которые служили образцом для организаторов Конгресса друзей – пленарные заседания выглядели как праздничные митинги, а споры по существу велись за кулисами, в пространстве «коридорных конгрессов» и двусторонних встреч с «русскими товарищами». Этот факт не мог остаться незамеченным для лидеров оппозиции, прекрасно помнивших «эпоху бури и натиска». Согласно Троцкому, ложные установки, данные Пятым конгрессом Коминтерна в 1924 году, привели к тому, что «всюду и везде партии чувствовали себя связанными, не откликались на запросы масс, ходили в шорах, сбивались с ноги… После поражений, ошибок и неудач эпигонское руководство предпочитает отступать и расправляться с потушенными фонарями». Чтобы скрыть этот факт, очередной конгресс Коминтерна не созывался на протяжении последующих четырех лет[412].

Илл. 7. Портреты участников Конгресса в советской печати (верхний ряд, слева направо): Диего Ривера (Мексика), Леонардо Санчес (Куба); (нижний ряд, слева направо): Эрнст-Альфонсо Ричардс (Сьерра-Леоне), д-р Бартошек (Чехословакия), Витторио (Италия). Источник: Красная Нива. 1927. № 47

Уже на второй день работы Конгресса Москву покинули 17 его участников, в том числе семейство Джавахарлала Неру. 12 ноября список уехавших пополнили еще 28 человек, в основном «индивидуалы» из немецкоговорящих стран Центральной Европы[413]. Технический прогресс еще не дошел до прямых видеотрансляций, но, если бы это было возможно, зрители увидели бы полупустой зал с делегатами, прогуливавшимися по окружавшему его амфитеатру. Чтобы вытащить иностранных гостей из состояния сонной дремы или вернуть из буфета, организаторы Конгресса подготовили особый сюрприз. «Энтузиазм достиг своего апогея при раздаче орденов Красного Знамени иностранцам, оказавшим услуги делу Советского Союза»[414], – сообщали газеты. Орденов было шесть, и каждый из них вручил один из шести членов Реввоенсовета, которые появились на трибуне Колонного зала. К. Е. Ворошилов вручил награду Кларе Цеткин, затем А. С. Бубнов прикрепил орден на грудь французскому офицеру Жаку Садулю. Остальные награды были направлены в президиум для передачи заточенным в тюрьмы французу Андре Марти и немцу Максу Гельцу, китайцу Чжан Готао и лидеру Венгерской советской республики Беле Куну.

Репортеры стремились перещеголять друг друга в выражениях восторга, в одной фразе мешая патетику с лирикой:

Зал очевидно рушится – так он сотрясается от человеческого восторга… гигантский водопад заглушает все своим побеждающим ревом, И сквозь это смятенье и грохот, среди сотен счастливых, улыбающихся лиц, сквозь этот смерч восторга, солидарности и братства, пробирается милая, знакомая, старая, старая, та, у которой на голове мирный старушечий чепец, а из каждой морщинки веет и дышит молодая и вечная бунтарская революция[415].

Драйзер, второй раз пришедший в Дом союзов, оставался хладнокровным и равнодушным к происходящему на сцене, ограничившись замечанием, что «офицеры Красной Армии награждали почетными медалями разных людей и расцеловывали их в обе щеки». За этим последовало неожиданное обобщение, много говорящее о проницательности писателя: «Беда этих людей заключается в том, что они, похоже, убеждены, что, изменяя форму правления, они изменяют человечество. Но прямо здесь, в Москве, и среди них, русских, я вижу достаточно такого, что убеждает меня: человечество никоим образом не изменилось. Оно мечтает о новой мечте»[416].

Процедура вручения государственных наград иностранным революционерам не осталась незамеченной в европейских политических кругах. Садуль обвинялся в государственной измене, так как в 1917 году, будучи членом французской военной миссии, самовольно остался в России и перешел на сторону большевиков. Еще хуже обстояло дело с Гельцем – самоучка с анархическими наклонностями, в момент «мартовской акции» КПГ 1921 года он почувствовал себя немецким Робин Гудом, устраивал поджоги и взрывы ратуш и полицейских участков, за что и был приговорен к пожизненной каторге[417]. Награждение террориста вызвало острое недовольство в берлинском МИД. Посол Германии граф У. фон Брокдорф-Ранцау едва не покинул Москву для консультаций со своим правительством. Литвинов от имени Наркоминдела был вынужден дать немецким дипломатам разъяснение, что этот шаг не имеет политического подтекста и не должен привести к ухудшению двусторонних отношений[418].

Однако для оппозиционно настроенных немецких интеллектуалов Макс Гельц, отсиживавший свой тюремный срок в весьма либеральных условиях, приобрел образ мученика, заточенного, но не сломленного «системой». Он ежедневно получал десятки писем от своих поклонников и поклонниц, его фото украшали страницы рабочей прессы, известные деятели культуры почитали за честь вести с ним переписку[419]. Культ Гельца имел место и в Советском Союзе – его именем называли улицы и военные училища, он заочно шефствовал над пионерскими отрядами и красноармейскими частями, его мемуары за два года выдержали несколько изданий[420]. Главный политзаключенный Веймарской Германии в 1928 году будет помилован рейхспрезидентом Гинденбургом и отправится в СССР, чтобы продолжить свое недолгое триумфальное шествие по стройкам социализма.

Илл. 8. Вручение ордена Красного Знамени Жаку Садулю. Источник: Красная Нива. 1927. № 48

После вручения орденов и очередной порции приветствий слово было предоставлено уже неоднократно упоминавшемуся в книге Андре Коломеру. За несколько дней, проведенных в Москве, редактор анархистской газеты «Либертер» стал звездой первой величины. Его «прозрение» смаковалось прессой на все лады, ничем не уступая сюжету с библейским Лазарем. Пресса в один голос сообщала, что у себя на родине Коломер «резко выступал в печати против СССР. Непосредственное общение с советскими рабочими и ознакомление с истинным положением вещей в СССР убедило его в том, что он до сих пор заблуждался». Фактически цементируя сложившийся нарратив, Коломер в своем выступлении «торжественно пообещал сделать все, что в его силах, для активной поддержки Советского Союза»[421].

Уже поздно вечером председательствующий англичанин Лоутер предложил свернуть дебаты, чтобы не откладывать закрытие Конгресса на следующий день, уже распланированный хозяевами для других мероприятий. «Есть предложение заслушать еще шестерых спикеров и после обсуждения принять резолюцию, тогда мы закончим сегодня». Против высказалась только итальянская делегация, которая почувствовала себя обиженной при формировании списка докладчиков, но поддержки в сильно поредевшем зале не нашла[422]. В последний момент польская делегация внесла резолюцию протеста против «злодеяний фашизма в Италии, Польше, Литве, Испании, Болгарии и других балканских странах», которая, очевидно в силу ее спонтанности, даже не была поставлена на голосование[423]. После нескольких прощальных слов, сказанных Лоутером, собравшиеся в зале исполнили «Интернационал». Конгресс завершил свою работу.

Фактически последним его мероприятием стал прощальный банкет в том же Доме союзов, данный 15 ноября остававшимся в Москве делегатам из числа «индивидуалов»[424]. И концертом, и ужином отдавшие все силы организаторы Конгресса наверняка наслаждались больше, чем привыкшие к вечному празднику гости. Подводя ожидаемый итог «съезду передовых представителей всего мира», газета «Правда» убеждала своих читателей в том, что «коммунисты составляли на этом съезде незначительное меньшинство», но при этом обе резолюции, принятые единогласно, были «заострены против социал-предательства и социал-пацифизма»[425]. Через день на первой полосе той же газеты появилась маленькая заметка, сообщавшая, что Троцкий и Зиновьев исключены из состава ВКП(б). С ней соседствовал последний из плакатов, посвященных Конгрессу друзей СССР. Уверенный в своих силах иностранный рабочий, сжав кулаки, возвещал хозяевам своего мира: «Руки прочь от Советского Союза!»