Ровно в 19:45 дело дошло до главного пункта повестки дня – из‑за кулис вышел глава советского правительства, чтобы выступить с отчетом о достижениях последних десяти лет социалистического строительства. Пресса не скупилась на формулы стандартного восторга: «Делегаты конгресса встают и устраивают председателю Совнаркома бурную овацию… Бурные аплодисменты долго не давали тов. Рыкову начать свой доклад»[384]. Его появление на Конгрессе отвечало озвученному Сталиным и подхваченному советской пропагандой тезису о том, что СССР находится под контролем (а следовательно, и защитой) международного пролетариата. Доклад главы правительства изобиловал статистическими выкладками и списками введенных в строй заводов, вряд ли он смог вывести мало что понимающих иностранцев из сонного состояния. В то же время Рыков следовал собственному взгляду на суть происходящего – факты должны говорить сами за себя. «Не следует требовать от делегатов полного перерождения в сторону признания всей большевистской программы на второй день их приезда в СССР».
В пику классовому подходу ортодоксов докладчик отметил, что «Союзное правительство считает необходимым дать объяснение своей политики не только перед избравшими его рабочими и крестьянами, но и перед всеми теми, кто ставит задачей своей жизни борьбу за мир, за социализм, за уничтожение насилия человека над человеком, насилия одних государств над другими»[385]. Эти слова явно предназначались представителям левой интеллигенции Запада и деятелям национально-освободительного движения зависимых стран. Говоря о перспективах социалистического переустройства российской деревни, Рыков подчеркнул, что «принятый партией и советской властью путь заключается в кооперировании мелкого производителя… Не может быть сомнений в том, что осуществление этой задачи потребует ряд лет». Этот ряд окажется очень коротким – уже через месяц в стране начнется кампания чрезвычайных хлебозаготовок, чуть позже будет развернута принудительная коллективизация крестьянских хозяйств. Вторая часть речи, посвященная разоблачению измышлений меньшевиков и западной прессы о том, будто советских людей отстранили от участия в политической жизни, выглядела весьма бледно и скорее была рассчитана на внутреннюю аудиторию. Докладчик продолжал сыпать цифрами – так, показателем реальной демократии в СССР являлось то, что из 100 человек взрослого населения 30 принимают участие в работе государственных или общественных органов.
Согласно устоявшемуся нарративу советской прессы, опыт социалистического строительства, донесенный из первых уст, разом раскрыл глаза колеблющимся и сомневающимся иностранцам[386]. Столь же привычной к 1927 году стала и ремарка о том, что после доклада «зал дрожит от аплодисментов». Исполнявший роль председателя Мюнценберг объявил, что дебаты по докладу пройдут на следующий день. Первое заседание завершилось коллективным просмотром фильма «Броненосец „Потемкин“». Вышедшие наутро газеты в один голос утверждали, что «отчетный доклад главы советского правительства перед иностранными друзьями и гостями Советского Союза по существу может быть признан высшей точкой празднования 10-летия Октября»[387]. В своих интервью делегаты неизменно утверждали, что ни в одной другой стране глава кабинета не будет отчитываться перед простыми рабочими, да еще и прибывшими из‑за рубежа.
Утром 11 ноября Президиум Конгресса утвердил порядок выступающих, предложив начать работу с приветствия от имени Коминтерна, с которым должна была выступить Клара Цеткин[388]. Главным впечатлением для собравшихся стало само появление на трибуне бабушки немецкого коммунизма, олицетворявшей наследие даже не Ленина, а отцов-основателей марксизма. Вот уже несколько лет бо́льшую часть времени она проводила в России и привыкла к сложившемуся кодексу правильных слов. Маркс завещал нам не только объяснять мир, но и изменять его, и это вчера в своем докладе продемонстрировал Рыков – такое невозможно ни в одной из стран, которые считают себя демократическими[389]. Цеткин призвала собравшихся «употребить все усилия, чтобы обеспечить мир для строящего социализм Советского Союза… вышибить меч из рук тех, кто хочет поднять его против СССР»[390]. Тезис о том, что защитой от новой империалистической войны является победа пролетариата в мировом масштабе, отсылал к антивоенной пропаганде большевиков образца 1914 года, но никак не отражал реалии прошедших лет.
Илл. 6. Дом союзов в Москве, украшенный к десятой годовщине Октября. Источник: Красная Нива. 1927. № 47
Затем пошла череда заранее приготовленных докладов, которые на родном языке зачитывали делегаты из самых разных уголков земного шара. Как правило, принимавшие организации выдвигали «доверенных лиц» из состава делегаций, учитывалось их просоветское настроение, известность, знакомство с СССР. Так, МОПР поручил выступить по первому пункту повестки дня немецкому коммунисту Менцелю, входившему в международное правление этой организации, описав тему выступления как «тюремный режим в капиталистических странах»[391]. Докладчики старались перещеголять друг друга в выражении любви к Советскому Союзу, полный список повторявшихся ими эпитетов (нерушимая крепость пролетариата, надежда рабочих всего мира, оплот всех прогрессивных сил и т. д.) мог бы занять несколько страниц.
Каждому отводилось по 10 минут, однако вместе с переводом выступления затягивались на полчаса. Приветствуя годовщину Российской революции и обещая идти по ее стопам, доклады не содержали в себе отсылок к выступлению Рыкова, а тем более критических замечаний и предложений. Как и накануне, клятвы в верности идеалам Октября перемежались с приветствиями от фабрик и заводов, взаимным вручением красных знамен и революционных подарков. До позднего вечера собравшиеся ждали появления на трибуне первого лица – на сей раз это был Николай Бухарин, самая популярная личность большевистского ареопага не только в СССР, но и за его пределами. Надежды иностранных делегатов на то, что он произнесет одну из тех речей, которые приводили в восторг пионеров и комсомольцев, не оправдались.
Бухарин выступал на немецком, без бумажки, но сказанное им не претендовало ни на новизну, ни на самостоятельность. В условиях нарастающей социальной нестабильности («развилки двадцатых», как точно выразился Михаил Гефтер) любое отступление от утвержденных канонов грозило обернуться потерей политического влияния. Нападки вначале «новой», а затем и «объединенной оппозиции» приучили тех, кто оставался на капитанском мостике, к крайней осторожности – «лучше недоговорить, чем переговорить». Каждая из противоборствующих сторон в руководстве ВКП(б) главные усилия тратила на то, чтобы «не подставиться» своим оппонентам, провозглашая саму себя хранителем ленинского наследия. И сталинцы, и троцкисты обрушивали на слушателей сакральные формулы вместо того, чтобы искать новые пути в будущее, уплывавшее из-под контроля большевиков.
Лейтмотивом бухаринского выступления стало разоблачение предательской роли европейской социал-демократии, на которую традиционно была возложена ответственность за все грехи капитализма, включая даже экономический подъем. После эпохи некоторого примирения с реформистами (вспомним единый рабочий фронт, Англо-русский комитет профсоюзного единства, выставление общих кандидатов на парламентских выборах), осенью 1927 года Коминтерн начал «поворот влево». Был провозглашен переход к тактике «класс против класса», подразумевавший полный отказ от любых форм сотрудничества с «социал-предателями» (вскоре их назовут «социал-фашистами»). Авторство Бухарина в данном случае неоспоримо, с этим соглашался даже Стивен Коэн, написавший его местами восторженную биографию[392].
Трудно назвать это новой стратегией – скорее это было тактическим ходом, нацеленным на то, чтобы лишить оппозицию аргументов о «буржуазном перерождении» сталинско-бухаринского руководства ВКП(б). Печальным совпадением являлось то, что данный ход был сделан накануне Конгресса друзей, который олицетворял собой иную линию, а именно сплочение всех антиимпериалистических сил для борьбы с угрозой войны (и революционная перспектива уходила здесь на второй план). Отсюда достаточно большая (до четверти) доля членов социал-демократических партий среди рабочих делегаций, прибывших на празднование десятой годовщины Октября. Естественно, их крайне интересовал вопрос о путях завершения братоубийственной войны в международном социалистическом движении.
Бухарин сразу же заинтриговал собравшихся, объявив, что в своей речи даст ответ на предложения о сотрудничестве, прозвучавшие из уст лидеров европейской социал-демократии накануне юбилея Октября. Ответ был категорически негативным. Докладчик привел пространный комментарий статьи ведущего теоретика «австромарксизма» Отто Бауэра, в которой выражались надежды на «консолидацию» и даже демократизацию советской системы, на прекращение репрессий против меньшевиков и эсеров, а также против внутрипартийной оппозиции. Достаточно безобидная и в целом конструктивная критика была предана безоговорочной анафеме в духе «ренегата Каутского».
Вряд ли европейским социалистам (с партбилетом и без) было приятно слушать следующие сентенции неформального лидера Коминтерна, отдававшие церковной схоластикой: «Демократизация страны означает замену пролетарской демократии, т. е. пролетарской диктатуры, обыкновенной буржуазной демократией… Социалистические требования Бауэра тем смехотворнее, что они представляют собой повторение основных требований всего мирового империализма»[393]. В свою очередь пересказывая слушателям азы ортодоксального марксизма и дискредитируя позицию оппонентов, якобы выдающих одни лишь «слащавые поповские проповеди», Бухарин отказывался видеть реальные процессы, приводившие Коминтерн в идейный тупик, а Советский Союз – во внешнеполитическую изоляцию. Говоря о «диктатуре марксизма», уже реализованной в Советском Союзе («Мы вовсе не согласны публиковать, распространять и идейно питать трудящиеся массы всякого рода нэповской дребеденью»), он противоречил собственным здравым мыслям о постепенном и гармоничном вызревании социалистической культуры, фактически выдав индульгенцию на последующую эволюцию страны в сторону сталинского единовластия[394].