Репортеры смаковали любые подробности, которые вписывались в картину «организованного восторга»: здание Дома союзов тонуло в праздничной иллюминации, прибытие делегатов, поднимавшихся по лестнице и занимавших свои места, весьма напоминало проход по «красной дорожке», открывающий богемные мероприятия современной эпохи. Яркие типажи получали в репортажах индивидуальные характеристики. На лице художника-мексиканца (явно имелся в виду Диего Ривера) написана малопонятная гордость за свою нацию, которая «чуть ли не первая в новой истории подпала под иго завоевателей-испанцев». В уголке нашлось место «немецкому пацифисту, аккуратному и благополучному, с добропорядочной камеей в официальном галстуке».
Пройдя через весь зал, представители афро-азиатских народов в национальных костюмах заняли первые ряды. «Все без исключения делегаты проводили глазами двух направлявшихся на свои места темнокожих делегаток в шелковых песочного цвета хитонах»[374]. Вслед за ними появился «представитель Тибета в пышном зеленом халате, с лицом, в котором спокойствие Азии мало-помалу на наших глазах уступает место волнению восторга». В президиуме обосновались инициаторы Конгресса – Анри Барбюс и Вилли Мюнценберг, руководители ВЦСПС, представители принимающих организаций. Коммунистическую подоплеку происходящего выдавали Надежда Крупская и Клара Цеткин, выход которых из‑за кулис вызвал бурную овацию. Всеобщее внимание обращала на себя внушительная фигура бородача Анри Фуркада, который в молодости был участником Парижской коммуны.
В левой ложе собралось полтора десятка иностранных корреспондентов, большинство из них постоянно работали в Москве. Приехавшие из‑за рубежа журналисты заняли делегатские места в партере. Репортажи центральных газет неизменно подчеркивали, что Конгресс представляет собой революционный ответ буржуазной Лиге наций, заседавшей в эти дни в Женеве. Причем этот ответ возник совершенно спонтанно и конечно, далеко от советских границ. «Мысль об этом конгрессе иностранного происхождения, но родилась она совершенно естественно», – утверждала «Вечерняя Москва» 10 ноября. Чтобы не нарушать «великую тайну», никто из государственных деятелей Советского Союза в президиуме Конгресса в момент его открытия не появился, хотя, согласно подготовительным материалам Пресс-бюро, с приветственной речью к делегатам должен был обратиться сам Сталин[375].
Илл. 5. Зал заседаний Конгресса друзей СССР в Доме союзов. Источник: Das Neue Russland. 1927. Dezember. Вd. 4. № 11/12. S. 48
Первое заседание открыл Мельничанский, назвавший главной целью Конгресса борьбу с угрозой войны, которую можно отразить только общими усилиями. От имени гостей выступил англичанин Уилл Лоутер, активист тред-юниона шахтеров: «Наша поездка не преследует увеселительной цели. Для нас совершенно ясно, что мировой империализм готовит войну против Советского Союза. Наша поездка и пребывание в СССР должны послужить началом энергичной работы в защиту Советского Союза»[376]. Лоутер в очередной раз пересказал легенду о том, что «инициатива созыва исходила от английской делегации, которая считала недостаточным присутствовать на торжествах годовщины Октябрьской революции» без того, чтобы обсудить способы защиты Советской России от нападения со стороны империалистических держав. Англичане пообещали внести на обсуждение Конгресса проект соответствующей резолюции[377].
Несмотря на то что потенциальные докладчики проходили строгий отбор и каждое выступление согласовывалось в разных инстанциях, организаторы Конгресса всех уровней боялись, что с его трибуны прозвучат слова с критикой тех или иных сторон жизни Советского Союза. Твердо рассчитывать можно было только на коммунистов, но их открытое доминирование не осталось бы не замеченным аккредитованными на мероприятии западными журналистами. За десять лет безраздельного господства большевики привыкли к тому, что их партия контролирует каждую деталь, а любые проявления независимого общественного мнения представляют собой прямую угрозу «диктатуре пролетариата». Рыков, призывая организаторов учитывать специфику иностранных гостей, вместе с тем предупреждал, что «кое-кто, наверное, постарается впихнуть в делегацию какого-нибудь провокатора», чтобы таким образом дискредитировать весь Конгресс[378].
Страх перед иным мнением, которое трактовалось как происки классового врага, имел свою обратную сторону. Любое массовое мероприятие в СССР превратилось в озвучивание газетных штампов и бездушную аккламацию, приобретало «добровольно-принудительный характер» и теряло свое индивидуальное лицо. Трудно было представить, что выступающим на Конгрессе предоставят полную свободу выражать свою позицию. Если она отличалась от «общепринятой», то имевшие собственное мнение (как правило, это были «попутчики» из кругов творческой интеллигенции) предпочитали держать его при себе.
Стандартность и бессодержательность выступлений иностранцев на Конгрессе (не удостоившихся даже публикации на русском языке) избавляют автора от необходимости их обильного цитирования и содержательного разбора. В настоящей работе мы ограничим внимание установочными докладами, с которыми выступили Рыков, Бухарин и Троцкий, а также отметим сюжеты, когда Конгресс все-таки покидал предписанную ему колею. В первый раз это случилось уже на церемонии его открытия. Сразу же после серии стандартных приветствий французская делегация заявила, что покинет зал, если для нее не будет налажен адекватный перевод. Выступивший от ее имени Тибо-Рибо разъяснил, что его соотечественники не хотят быть пассивными зрителями, но, получив место в конце зала, не могут следить за происходящим. «Никто не может здесь работать. Мы приехали сюда с мыслью о работе и сотрудничестве, и я прошу Президиум, если это возможно, дать делегатам возможность работать»[379].
Очевидно, что посланцы из других концов мира испытывали то же самое чувство, но не решались заявить об этом, а для организаторов перевод стандартных фраз не представлялся таким уж важным делом. Пресса попыталась выдать это за подлинный интернационализм – в зале был замечен индусский делегат, переводивший речь англичанина французской делегации[380]. К экспромту были вынуждены прибегнуть и организаторы – Лозовский пообещал, что «мы примем все необходимые меры для того, чтобы перевод осуществлялся в наилучших условиях. Начиная с завтрашнего утра, зал будет разделен на 4 сектора, один сектор для французского языка, один для немецкого, один для английского и т. д. Таким образом, переводы смогут осуществляться в лучших условиях, чем сегодня, но эту работу можно будет организовать только завтра»[381].
Свои услуги предложили и делегаты-эсперантисты[382], но в последующие дни число недовольных продолжало расти. «Делегаты Японии, Тибета и Монголии, не владеющие европейскими языками, присутствуют на Конгрессе бесцельно, так как большинство речей произносятся на иностранных языках», – жаловался в Президиум Конгресса ответственный секретарь ВОКС Коринец. В данном случае было найдено простое решение: «Им желательно иметь русского переводчика, т. к. все они владеют русским языком»[383]. Вероятно, в данном случае речь шла о студентах, находившихся в Москве на обучении в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ) и мобилизованных для расширения числа стран, представленных в составе Конгресса.