Вопрос о том, может ли быть построен социализм в СССР без государственной поддержки западного рабочего класса (т. е. без новых приступов и побед мировой пролетарской революции), ставила сама жизнь, и, естественно, власти не могли давать на него отрицательного ответа[340].
Этим «цугцвангом» воспользовался вначале Троцкий, затем его эксплуатировала «новая оппозиция» во главе с Каменевым и Зиновьевым и, наконец, «объединенная», собравшая всех соратников Ленина, отлученных от власти. Потерпев очевидное поражение от сталинского секретариата в кадровой сфере, она попыталась взять реванш на излюбленном для эмигрантского большевизма литературном, т. е. публицистическом, фронте. В самом кратком изложении ее позицию можно было выразить так: сосредоточиваясь на внутренних задачах, руководство ВКП(б) отказывается от своей всемирной миссии, от освященного Марксом и Лениным принципа пролетарского интернационализма.
Для того чтобы отрицать этот тезис, нужны были серьезные аргументы. Еще до открытого столкновения с «новой оппозицией» Сталин стал всячески подчеркивать ту роль, которую играет международный рабочий класс в защите Советской России. «Первый союзник, основной наш союзник – это пролетариат развитых стран. Передовой пролетариат, пролетариат Запада – это величайшая сила и это наиболее верный, наиболее важный союзник нашей революции и нашей власти… Мы имеем его косвенную, его моральную поддержку, цены которой нельзя даже назвать, которая неоценима, – до того она важна, эта помощь»[341].
На Четырнадцатом съезде ВКП(б) в декабре 1925 года эта позиция была отлита в чеканные формулы: «Оказывая рабочим делегациям максимум доверия, наша страна тем самым завоевывает максимум доверия со стороны рабочего класса Европы. А это доверие к нам для нас ценнее всех и всяких займов, ибо оно, это доверие рабочих к нашему государству, является основным противоядием против империализма и его интервенционистских махинаций»[342]. События последующих лет нанесли серьезный удар по этой схеме, выдававшей желаемое за действительное. В 1926 году фактически распался Англо-русский комитет профсоюзного единства – последняя попытка создать единый рабочий фронт «сверху», через сотрудничество британского Генсовета тред-юнионов и советского ВЦСПС. В мае 1927 года очередное обострение международной обстановки, завершившееся разрывом дипломатических отношений между СССР и Великобританией, не вызывало сколько-нибудь заметных акций солидарности с Советской страной.
«Объединенная оппозиция» почувствовала ветер в своих парусах, злорадствуя по поводу «полосы поражений» и обвиняя большинство Политбюро в «национал-реформистском перерождении», забвении принципов пролетарского интернационализма. Сталин оказался в положении обороняющегося, назвав творца этой формулы Каменева «большевиком среди меньшевиков и меньшевиком среди большевиков»[343]. Но сути дела это не меняло – отсутствие не только действенных аргументов, но и реальной поддержки со стороны зарубежных рабочих подтолкнуло большевистское руководство к подключению машины партийных исключений и административных репрессий. Естественно, в таких условиях любое упоминание в прессе о международном мероприятии, на которое будут приглашены социал-демократы, либералы и даже пацифисты, вызвало бы бурю негодования у оппозиционеров, которые нажили бы на ней значительный политический капитал, обвиняя большинство ЦК в «пораженчестве». Отсюда вытекала максимальная засекреченность подготовки Конгресса друзей, которая, как уже отмечалось выше, больше походила на разработку масштабной военной операции.
Дискуссия о «национал-реформистском перерождении» вновь разгорелась на трибуне июльско-августовского пленума ЦК ВКП(б) 1927 года. Каменев в своем выступлении отметил, что за два последних года международный авторитет Советского Союза сильно упал, причем увязал это как с односторонними уступками капиталистическим странам, так и с нарастающими репрессиями против оппозиционеров. Намекая на дипломатические ссылки, которыми сталинско-бухаринское большинство пользовалось для того, чтобы изолировать друг от друга оппозиционеров, он привел в пример личный опыт:
Вы меня, товарищи, послали к Муссолини. Вы должны ведь иметь какую-нибудь пользу от этого, а польза может быть только в том, что я видел в этой Муссолинии и вообще за пределами Советского Союза. Вы можете меня после этого обвинять в агентуре чемберленовщины и т. д., а я вам говорю: «мы за последние месяцы начали в международной области разматывать тот политический капитал, который в этой области был у СССР»[344].
В этом высказывании, конечно, содержался здравый смысл. Но вряд ли вся мировая буржуазия только и мечтала о разгроме левой оппозиции в ВКП(б), как утверждал Каменев[345]. Склока в партийной верхушке вызывала как минимум злорадство правящих элит Запада, хотя и не вела напрямую к росту военной опасности. Но наверняка можно было говорить о падении интереса к СССР на Западе, который действительно уменьшился в годы «просперити». Эта тенденция имела скорее внешние причины (по зарубежным меркам СССР являлся полурыночным государством в экономике и обычным авторитарным режимом в политике), однако обстановка конфликта в Политбюро побуждала стороны к максимально заостренным формулировкам. Оппозиционеры получали оценки в духе «хуже некуда»: они являлись и пособниками поджигателей войны, и проводниками социал-демократического влияния среди отечественных пролетариев.
Развивая эту логику, Сталин не остался в долгу перед оппонентами: наша страна не должна иметь авторитет во всех слоях общества, нас не волнует ни либеральная интеллигенция, ни реакционные генералы, если говорить о Китае. Более того, генсек резко высказался против тех неназванных лиц, которые считают, что любое проявление симпатий европейского общественного мнения к реальным трудностям и достижениям советских людей является позитивным фактором. «Пусть лучше убираются ко всем чертям все эти либерально-пацифистские философы с их „сочувствием“ к СССР»[346]. Хотя спор велся с Каменевым, камешек был заброшен в огород тех, кто настаивал на том (или как минимум с этим соглашался), что необходимо максимально широко трактовать понятие «друзья» Советского Союза, многие из которых уже получили приглашение в Москву. И речь могла идти только о Бухарине.
Советский дипломат и будущий «невозвращенец» Григорий Беседовский, как раз в эти дни проезжавший из Токио в Париж, вспоминал: «В Москве я застал тревожные настроения. Готовилась решительная схватка Сталина с оппозиционными группировками. В связи с этим внутри партии происходили разные перемены, партийный аппарат под управлением Молотова работал вовсю, перемещая противников сталинской линии на менее заметные посты и тем облегчая возможность формирования общественного мнения партии в желательном для Сталина духе»[347].
Внутрипартийный конфликт широко освещался в иностранной прессе, хотя в ее сообщениях реальные факты перемежались с откровенными выдумками. Зарубежные рабочие делегации в своих приветственных декларациях избегали высказывать свое мнение по данному вопросу, однако уже на первых встречах со своими российскими «руководами» требовали разъяснений. Пресс-бюро Конгресса на своем первом заседании 31 октября постановило регулярно освещать делегатам внутреннюю жизнь ВКП(б), для чего те из них, кто является членом компартии, должны посетить районные партконференции г. Москвы, где оппозиционеры подвергались все более жесткой «проработке»[348].
На следующий день Мануильский на рабочем совещании организаторов Конгресса друзей признал очевидное:
Этот конгресс совпадает с крайне неблагоприятной обстановкой в нашей внутрипартийной жизни. Мы ведем агитацию за Советскую Россию на международной арене, и в то же самое время внутри нашей партии имеется целая группа, которая дискредитирует Советскую Россию, иначе назвать эту работу нельзя. Группа выступает с определенными именами… Товарищи во всех наших дебатах должны настолько хорошо разобраться, чтобы дать полную картину иностранцам[349].
Докладчик привел в пример французскую делегацию, «которая приехала сюда с 80 вопросами, которые сформулированы известным анархистом Лазаревичем[350], сидевшим у нас в ГПУ и хорошо знакомым с этими вопросами». Вскоре оказалось, что столь же «провокационными» являются и вопросы, привезенные бельгийской делегацией. Это стало настоящим шоком для функционеров, занятых приемом и обслуживанием иностранных гостей: получалось, что до их приезда все присланные заранее вопросы «были специально подобраны враждебными советской власти элементами»[351]. Более того, делегация Союза брюссельских синдикатов привезла с собой письменное поручение «выяснить их на основе перекрестного опроса руководителей СССР как из большинства, так и из оппозиции»[352].
Сами вопросы, отправленные в Москву, цитировали документы оппозиции, в которых шла речь о бюрократическом перерождении рабочего государства, привилегиях номенклатурной верхушки, зажиме внутрипартийной демократии. Бельгийцы спрашивали, почему работы оппозиционеров недоступны и как можно вести с ними идейную борьбу, если их позиция скрыта от партийных масс. «Десятая годовщина Октябрьской революции будет праздноваться при том, что почти все руководители, действовавшие с начала революции, устранены с политической сцены… это положение непонятно рабочим массам Западной Европы»[353].
Десятистраничный список вопросов с обширными комментариями включал в себя выдержки из западной прессы и материалы, собранные сторонником Троцкого во Франции Борисом Сувариным. Перечисляя неоправданно жестокие репрессии против внутрипартийной оппозиции, профсоюзные активисты считали их несовместимыми с политическими правами, которые предоставила рабочему классу Российская революция. Подготовленный документ выглядел как декларация солидарности с оппозицией, причем его авторы сочли за лучшее остаться в Бельгии и не поехать в СССР. Их критический настрой (упоминалось даже скрытое от партии завещание Ленина) был порожден как доминированием умеренных социалистов на национальной политической сцене, так и остротой конфликта между ними и местными коммунистами.
Большинство представителей делегаций, приехав в Москву, задавали вопросы в более осторожной форме: «В чем же заключаются теоретические разногласия между оппозицией и большинством ВКП? Как они отражаются в постановке актуальных вопросов внутренней и внешней политики?»[354] Любые попытки иностранных рабочих использовать провозглашенное властями СССР право на критику со стороны зарубежных братьев по классу встречали жесткий отпор подготовленных оппонентов и являлись одним из частых «недостатков», отмечаемых в отчетах советских «руководов».
Отвечая на кампанию дискредитации, развернутую в советской прессе и информационных материалах для делегатов Конгресса, сторонники оппозиции платили его организаторам той же монетой: «…в Москву нахлынули иностранные делегаты, отобранные компартиями, обществами друзей СССР и секретными службами»[355]. Однако само мероприятие использовалось ими для установления контактов с единомышленниками, ведения контрпропаганды и передачи документов оппозиции за рубеж[356].