Десятилетие Октября и последовавший за ним Конгресс друзей пришлись на последний всплеск конфликта в руководстве ВКП(б). 23 октября 1927 года решением Объединенного пленума ЦК и ЦКК Троцкий и Зиновьев были исключены из высших органов партии. Потеряв возможность говорить с партийной трибуны, оппозиционеры стали искать пути продолжения своей политической деятельности, которые неизбежно вели их к дореволюционному опыту подпольной работы. Хотя вопрос о «второй партии» ими пока не ставился, у сталинского большинства появились новые поводы для репрессий. 1 ноября Молотов заявил в «Правде», что растущая критика со стороны оппозиционеров «может служить прямым подогреванием террористических настроений против лидеров партии». Иностранные соратники указывали Троцкому накануне юбилея, что у оппозиции нет массовой поддержки, люди устали от борьбы и хотят жить спокойно, рабочие крупнейших предприятий демонстрируют безразличие к идейным схваткам. Тот отвечал в характерном для себя патетическом стиле: «Мы всегда рискуем. Одного ждет участь Либкнехта, другого – Ленина»[357].

Апогеем противостояния сталинского большинства и оппозиции стала попытка сторонников Троцкого организовать контрдемонстрацию на подходах к Красной площади 7 ноября 1927 года. Теперь сами оппозиционеры пытались использовать те политические свободы, которые они забрали у народов России ровно десять лет назад. Все это выглядело так, будто из уст цареубийц прозвучал призыв: «Король умер, да здравствует король!» Он был встречен гробовым молчанием толпы, привыкшей терпеть и повиноваться.

Не отрицая того, что карательные органы были готовы к применению насилия против публичных акций оппозиционеров, нельзя не признать, что действия последних провоцировали стычки, которые происходили не только на подходах к Красной площади, но и в рабочих кварталах столицы. Оценки произошедшего, данные Троцким и его сторонниками в последующие дни, плохо соотносились с реальными фактами. Громя «ничтожное меньшинство, которое своими налетами и погромами только ярче противопоставило себя подавляющему большинству трудящихся»[358], они как минимум грешили против истины. Налетчики не были ни «бандитами», ни «фашистами», подобные эпитеты (помимо того, что они не попадали в прессу) ни в коей мере не могли повернуть массовые настроения, давно уже ориентировавшиеся на передовицы «Правды».

Выступил в традиционном для себя ключе и сам Троцкий. Приводя реальные факты и избегая, в отличие от своих соратников, говорить о «фашистских бандитах», он увидел в разгоне выступлений своих сторонников кардинальный поворот сталинского руководства, «глобальный сдвиг вправо. Бешеный натиск на оппозиционные плакаты прямо продиктован классовыми интересами кулака, нэпмана и бюрократа, которые торопятся взять реванш за левый перепуг, внушенный им юбилейным манифестом. Натиск на ленинские лозунги оппозиции произвели худшие элементы сталинского аппарата, в союзе с прямыми отбросами мещанской улицы»[359]. «Разоруженный пророк» (И. Дойчер) все так же уверенно оперировал марксистскими категориями, однако его грозовые слова тонули в тихих делах отпрысков все той же революции.

Одним из таких дел было выселение самого Троцкого и его ближайших соратников из Кремля, произошедшее сразу же после октябрьских празднеств. Уже после Конгресса Драйзер сумел побеседовать с Карлом Радеком, хотя в Кремль, где тот жил, его не пустили. Радек гораздо больше говорил с американским писателем о Ленине, нежели о Троцком, сообщив немало интересных подробностей, но умолчал о накале страстей в верхушке ВКП(б). А может быть, его собеседнику это показалось не столь важным, как то, что вождь большевиков любил расслабляться, читая «Приключения Шерлока Холмса». Согласно записи Драйзера, Ленин считал, что «Россия из‑за ее щедрой и почти жертвенной души лучше других стран в мире подходит для попытки построения коммунизма»[360], а сам Радек собирался засесть за ленинскую биографию (но вскоре вместо этого отправился в сибирскую ссылку).

В архивах нет данных о том, удалось ли делегатам, симпатизировавшим большевистской оппозиции (а таковых было не меньше десятка), встретиться с ее лидерами, хотя интерес к ним был достаточно большой. Сохранились письменные просьбы ряда делегаций разъяснить им, почему оппозиционеры подвергаются преследованиям, начинавшиеся со стандартной фразы о том, что участники Конгресса «заявляют о своей полной солидарности с властью революционных рабочих СССР»[361]. Писатель Вегнер задал своей русской подруге вопрос, справедливо ли то, что Троцкого отправили ссылку, и получил холодный ответ: «Так должно было случиться»[362]. Нужно было иметь немалое мужество и доверие к иностранному собеседнику, чтобы решиться на откровенный разговор.

В отзывах «руководов» утверждалось без деталей и подробностей, что попытки сторонников Троцкого провести 7 ноября контрдемонстрацию «особого эффекта на делегатов не произвели». В то же время неоднократно отмечалось, что тот или иной делегат «знаком с материалами оппозиции», является «анархиствующим человеком» и т. д.[363] Авторы официальных отчетов были крайне осторожны в своих оценках, подчеркивая, что иностранцы неизменно чувствовали клевету и двуличие оппозиции, а тот из них, кто до приезда в Советский Союз симпатизировал взглядам Троцкого, при столкновении с советской действительностью признал «правоту партийного большинства»[364]. Генеральной линией сталинского Политбюро прониклась даже делегация эсперантистов: французский студент Салан раскаялся в своей убежденности, что «СССР без помощи других стран не может построить у себя социализм. Виденное в СССР убедило его, по его заявлению, в ошибочности этой точки зрения»[365].

Если отношение к «индивидуалам» было достаточно снисходительным, то уклоны и шатания в рядах рабочих или крестьянских участников Конгресса вызывали малоприятные для иностранцев оргвыводы. Так, члены делегации, приглашенной на Конгресс по линии Спортинтерна, в силу своей недисциплинированности и политической неблагонадежности были лишены экскурсии в Кремль, хотя она стояла в их программе. Придраться можно было к чему угодно: австрийские спортсмены критиковались за то, что «проявляли весьма подозрительный интерес к вопросам из области военных тайн», французские ветераны войны, наоборот, «неохотно посещали армейские части. Чувствовался пацифистский уклон», выдававший, по мнению советского куратора группы, троцкистские настроения[366].

Собрание коммунистической фракции на Конгрессе приняло специальную резолюцию, осуждавшую действия оппозиционеров и требовавшую сурового наказания их лидеров. Ее тональность и содержание не оставляли никаких сомнений в том, что документ был подготовлен «русскими товарищами»: «Собрание клеймит позором усилия троцкистской оппозиции, направленные к созданию антикоммунистического интернационала при помощи ренегатских и антисоветских элементов в различных странах мира… Собрание настаивает на необходимости срочного принятия строжайших мер против этих врагов Октябрьской революции»[367]. При этом член делегации французских ветеранов войны Р. Бонно единственный из собравшихся выступил против доклада Бухарина на собрании и проголосовал против этой резолюции, что неоднократно упоминалось в отчетах как «вылазка троцкиста»[368].

За словами, прозвучавшими от имени иностранных коммунистов, немедленно последовали дела. 14 ноября Троцкого и Зиновьева во исполнение решения пленума ЦК ВКП(б) исключили из партии. Лишь немногие гости решались встретиться с лидерами оппозиции. Французский коммунист Жак Садуль, близко знавший Троцкого еще с октября 1917 года, нанес визит «разоруженному пророку» накануне его исключения[369]. 17 ноября покончил жизнь самоубийством Адольф Иоффе – один из самых известных оппозиционеров, первый советский полпред в Берлине, почти десять лет отдавший дипломатической работе. На его похороны пришли два делегата Конгресса из Франции – Пьер Навиль и Жерар Розенталь, которые потом встретились с оппозиционерами на квартире писателя С. М. Закса-Гладнева[370].

Большинство нейтральных наблюдателей заметило, что после Конгресса из официальных кабинетов исчезли портреты Троцкого, остались только Ленин и Сталин[371]. Лишь спустя полтора года после произошедших событий гласно выразил солидарность с оппозиционерами Панаит Истрати (за что был немедленно предан анафеме в СССР, его произведения исчезли с прилавков книжных магазинов). С его точки зрения, день 7 ноября 1927 года стал водоразделом, когда сталинское большинство и его оппоненты сожгли за собой все мосты. «Мы заметили это именно в день главного парада, когда оппозиция попыталась заявить о себе и чуть не была уничтожена физически».

Писатель явно не случайно «оказался в центре перепалки, которая произошла под балконом… откуда вожди оппозиции попытались обратиться к демонстрантам». «Я вовремя спасся, когда конная охрана прокладывала дорогу в толпе, – писал он, – достаточно жестоко для красных охранников раскидывая манифестантов, таких же красных, как и они сами». Явно драматизируя произошедшее как переломный пункт в своем отношении к советскому эксперименту, румынский писатель подчеркивал, что именно в этот момент «моим духом овладели серьезные сомнения: что же такое, в конце концов, представляет собой эта Оппозиция… и почему ей не позволяют высказаться ни на трибуне, ни в газете?»[372].

Интересно, что Сталин в ходе последующей полемики с оппозиционерами, обвинявшими его фракцию в «национал-реформизме», ни единым словом не обмолвился о том, что Конгресс как раз и был задуман как инструмент, направленный на преодоление внешнеполитической изоляции и повышение международного авторитета СССР. Очевидно, он считал эту тему невыгодной для дискуссий с левыми, которые неизбежно истолкуют доминирование «либеральных попутчиков» в нужном для себя ключе. Опыт Конгресса показал, что иностранные рабочие, как под копирку принимавшие декларации в поддержку СССР, для советских властей были гораздо лучше непредсказуемой творческой интеллигенции.